Гений христианства

Возьмем в качестве примера нашу революцию: разве, пе отврати от нас Господь свое лицо, мы могли бы в несколько лет лишиться наших природных привязанностей, разве сердца наши могли бы утратить простоту и величие, присущие человеку? Дух Божий покинул людей, и только сила первородного греха властвовала над ними, как во дни Каина и потомства его. Тот, кто желал сохранить разум и продолжать творить добро, чувствовал необъяснимое бессилие; рука, протянутая в знак дружбы, тотчас отсыхала. Алое знамя развевается над городской стеной; объявлена война народов; тогда сбываются слова пророка: «Выбросят кости царей Иуды, и кости князей его, и кости священников, и кости пророков, и кости жителей Иерусалима — из гробов их»[353]. Предав воспоминания, люди попирают ногами древние общественные установления; предав надежды, они не заботятся о будущем: осквернены и могилы и младенцы. Забыв о нити жизни, которая связует нас с предками и которую мы должны протянуть потомкам, люди ценят лишь текущее мгновение; подобно жрецу, погрязшему в скверне, каждый предается разврату и живет так, словно ничего не было до него и ничего не будет после.

Между тем как этот пагубный дух разъедает Францию изнутри, спасительный дух хранит ее извне. Лишь на границах царят предусмотрительность и величие; в пределах страны все сломлено, за ее пределами все торжествует. Отечеством французов становится лагерь на Рейне, словно во времена Меровингов[354]; так народ израильский, изгнанный из земли Гесем[355], покорял варварские племена, кочующие по пустыням.

Подобное положение дел никак не может вытекать только из человеческих деяний. Такова была воля Всевышнего, и постичь ее может лишь тот, кто проникнут религиозным духом. Если бы единственной целью союзных войск было положить предел жестокостям революции и предоставить Франции возможность самой искупить свои злодеяния и заблуждения, удача, быть может, сопутствовала бы им. Но Господь узрел несправедливость и сказал иноземному захватчику: «Я вырву меч из твоей руки, и тебе не удастся стереть с лица земли народ Людовика Святого».

Итак, религия, судя по всему, дает ключ к самым необъяснимым событиям в истории. Более того, в самом имени Господа заключено некое великолепие, сообщающее стилю дивную возвышенность, поэтому писатель, наиболее проникнутый религиозным духом, почти всегда оказывается и наиболее красноречивым[356]. Без веры можно быть умным, но трудно быть гениальным. Прибавим еще, в словах историка–христианина видны манеры и даже, пожалуй, вкус благородного человека: тому, о чем он повествует, хочется верить. Историк–софист, напротив, вызывает недоверие; он почти всегда представляет общество в отвратительном свете, отчего рождается подозрение, что низок и лжив он сам.

Глава вторая Основные причины, помешавшие писателям нового времени преуспеть в создании исторических сочинений. — Причина первая: совершенство древних сюжетов

Здесь нам могут возразить: если христианство благоприятствует гению истории, отчего писатели нового времени, как правило, уступают древним в этой серьезной и важной области словесности?

Прежде всего, возражение это не во всем справедливо, ибо один из прекраснейших памятников исторической мысли, «Рассуждение о всеобщей истории», рожден христианской эпохой. Но во всех прочих случаях историки наши в самом деле уступают древним, и причины этого явления заслуживают рассмотрения.

Причины эти, как нам кажется, двоякого рода: одни связаны с историей, другие — с историками.

Древняя история являет собою картину, равной которой не найдется в новое время. Греки замечательны прежде всего своим человеческим величием, римляне — величием своих творений. Рим и Афины, проделавшие путь от естественного состояния до цивилизации высочайшего уровня, познали всю гамму добродетелей и пороков, все грани невежества и искусства. Человек и его мысль росли на глазах: сначала детство, затем увлечения юности, сила и мудрость зрелого возраста, беспомощность и слабость старости. Государство прошло тот же путь, что и человек, — власть царей или старейшин сменялась республикой; упадок влек за собой деспотизм.

Как мы вскоре увидим, замечательные эпохи, славные монархи, яркие личности, великие свершения встречаются и в новое время, однако приходится признать, что историк не найдет в них той целостности, не извлечет из них тех бесценных уроков, благодаря которым древняя история образует единое и законченное полотно. Народы нового времени не начинали с азов: они не формировались постепенно; от дикого существования в лесной чаще они сразу перешли к жизни в городах, в гражданском обществе; они — не более чем молодые побеги, привитые к старому древу. Оттого происхождение их окутано мраком; ужасные пороки уживаются в них с великими добродетелями, грубое невежество со смелыми прозрениями; их понятия о справедливости и государственной власти смутны, язык и нравы — несовершенны; народы эти не прошли ни через то состояние, когда добродетель порождает законы, ни через то, когда законы порождают добродетель.

Народы нового времени утверждаются на обломках древнего мира, и — другая странность, поражающая историка, — внезапно все обретает четкие и единообразные формы; всюду устанавливаются монархии, лишь кое–где с ними граничат небольшие республики, вскоре, впрочем, превращающиеся в княжества или поглощаемые соседними государствами. Искусства и науки продолжают между тем развиваться, хотя и медленно, хотя и исподволь. Удел их, можно сказать, приближается к человеческому: участь империй более не зависит от них. Найдя приют лишь у одного из сословий, они становятся скорее предметом роскоши и забавы, нежели внутренней потребностью народа.

Итак, все государства разом укрепляют свою мощь. Религия как противовес политике удерживает европейские страны в равновесии. Ничто больше не исчезает с лица земли; самое маленькое из государств нового времени может сравниться в своем долголетии с империями Киров и Цезарей. Христианство стало тем якорем, в котором так нуждались многие народы, не знавшие покоя среди волн; оно удержало в гавани государства, которые в противном случае, быть может, потерпели бы крушение.

Однако, когда христианство подчинило народы этому единообразию и, так сказать, монотонности нравов, подобной той, что была узаконена в Египте и до сих пор царит в Индии и Китае, цвета истории не могли не потускнеть. Человеколюбию, целомудрию, милосердию — тем всеобщим добродетелям, которые оно принесло с собой взамен сомнительных добродетелей политических, — не дано сыграть столь блестящей роли в мировой истории. Как истинные добродетели, они бегут света и шума: историк приходит в замешательство, видя, как народы нового времени вершат свои дела в молчании. Остережемся сетовать на это; нравственный человек современной эпохи стоит значительно выше нравственного человека древности. Разум наш не развращен гнусным идолопоклонством: мы не боготворим чудовищ; среди христиан бесстыдство не шествует с гордо поднятым челом; у нас нет ни гладиаторов, ни рабов. Еще не так давно кровь приводила нас в ужас. О! если Тацит рождается лишь там, где рождается Тиберий, не будем завидовать римлянам.

Глава третья Продолжение предыдущей, —Причина вторая: древние исчерпали все роды исторических сочинений, кроме тех, что рождены христианством

К первой причине превосходства древних историков над нашими, проистекающей из самого содержания истории, необходимо присовокупить вторую, связанную с ее формой. Древние исчерпали все краски, и если бы христианство не указало историкам иного пути, новое время было бы вовсе лишено исторических трудов.

При Геродоте история, блистая молодостью, разворачивала перед взорами греков картины зарождения общества и первобытных нравов. В те времена летопись мифов счастливо совпадала с летописью истинных происшествий. Не было нужды размышлять, достаточно было писать с натуры; пороки и добродетели народов в ту пору еще не вышли из своего поэтического возраста.

Иное время — иные нравы. Колыбель мира была уже скрыта от взора Фукидида, но поле истории еще не было возделано. Он поведал со всей суровостью о бедствиях, причиняемых политическими распрями, оставив потомству наставления, которыми оно ни разу не воспользовалось.

Ксенофон!, в свою очередь, также открыл новый путь. Не отягощая себя излишними подробностями и не пожертвовав ни каплей аттического изящества, он погрузил благочестивые взоры в глубину человеческого сердца и стал отцом нравственной истории.

Мир, открывшийся Титу Ливию, был гораздо более широк; историк этот жил в единственной стране, где были известны оба вида красноречия: судебное и политическое; он перенес их в свои творения и стал историком–оратором, подобно тому, как Геродот был историком–поэтом.