Георгий Акрополит

Георгий Акрополит

ЭПИТАФИЯ ИОАННУ ДУКЕ

1. Увы, увы, умер великий император 1; увы, увы, знаменитый и могущественный Иоанн. Имя его [приводило] в страх и трепет врагов, а для нас было радостным и желанным. Увы, увы, ниспровергнута самая надежная твердыня ромеев, укрепленная более городских стен Семирамиды 2, в которой все были защищены и ограждены от козней врагов. Мировой столп, который поднял власть ромеев на поднебесную высоту и сделал ее известной всем, покачнулся и разрушился. Исчез центр круга авсонов 3, из которого исходили соединяющие линии, побеждающие и дающие знание спасения и далеко отбрасывающие стрекала врагов, устремленные против нас. Погасло славное и светлое солнце, благодаря которому мы избежали камней преткновения 4, благодаря которому нам был приятен свет и при котором мы достойно совершали путь как днем. От него исходили приносящие радость лучи, освещавшие все земли ромеев, от которых мужество врагов покрылось пеплом. Его не смогло догнать тело луны и не смогла затмить хвастливость бесстыдных иноземцев, и как мрак не покрыл тучи, так козни коварных врагов [не затмили его дел].

2. Увы, увы, нужно мне прочесть погребальную песнь. О горе, сколь большое несчастье, увы, несчастье у нас. Упало высокое, с широкой кроной дерево, которое осеняло все во вселенной, что не согревалось солнечным жаром и не охлаждалось ледяными потоками. Итак, о присутствующие ромеи, достойны ли мы сами жить, после того как от нас ушел император, который указал нам смысл жизни или место жизни? Считаем ли мы, что живем, а в действительности умерли? Ибо существует смерть, которая [хотя и] не заметна в людях, а на самом деле существует и познаваема для лицезреющих, подобно тому как в мифе смерть превращает людей в камень и обнаруживается, что он (камень. — П. Ж.) не перестает плакать. Ибо скорбь обращает природу человека в камень и делает невосприимчивым ко всему другому, и он только ощущает скорбь и желает плакать.

3. Разве, о ромеи, этот могущественный и самый величественный из всех императоров, что когда-либо [жили] среди людей, разве он зарыт в землю и придавлен холодной плитой, сменив на нее самые драгоценные камни и жемчуга? Он был велик силой и несравненен умом, украшен многочисленными и величайшими победами, которые неисчислимы, как песок в море и (множество) звезд, победами, которые он одержал на суше и на море. От него бежал страшный италиец 5, его боялся воинственный перс 6, его страшился кровожадный житель Пеонии 7, Мисии 8 и Далмации 9, копья его пугались до гадирских границ 10, а клинка его боялись [даже] самые храбрые среди всех. Разве бесцельно он сделался вместе с другими добычей Харона и приносящего смерть меча? И [разве] не превзошла его боевая секира самого Плутона? Кто мне даст глас Стентора 11, кто расширит мои уста и сделает их более вместительными, чтобы я сказал слово, достойное горя и соразмерное с величиной несчастья? Кто мне одолжит язык Гомера и речь Геродота, чтобы я мог хоть немного сравниться в слове с великими деяниями самодержца и причитанием слов уравняться с горем? Но это было бы невозможно [сделать] не только нам, столь неискусным в речах, но и весьма возвышенным в мыслях. Кто мне даст, подобно [219] Иеремии 12, море слез и грохочущий отголосок стонов, чтобы я смог оплакать надлежащим образом самодержца?

4. Итак, нам следует, о священное собрание, и всем ромеям не только молиться с причитаниями по умершему императору, не только стенать или раздирать себе лицо, пе только рвать волосы или громко рыдать вперемежку со слезами, не только быть одетыми в черное в знак несчастья. Таким образом, следует совершить этот священный обряд не только так, нo как если бы он был святым (то следовало), чтобы мы умерли вместе с ним, извергнув души и явившись мертвецами, мы, которые прежде благодаря ему имели душу и жили. Поистине дела ромеев давно умерли, пораженные италийской болезнью, вследствие чего [латиняне] сразу, напав на царицу городов, бывшую главою всей ромейской державы, приступом подчинили ее своей власти. Итак, когда они действительно покорили царицу и пленили госпожу, то затем совсем без затруднений сделали все покорным.

И это в самом деле сделалось для ромеев общим несчастьем, непостижимым промыслом божьим, в который не смог вникнуть Павел, восхищенный до третьего неба и оттуда отведенный в рай 13. Вдруг божественный Иерусалим стал пустыней и, по словам пророка, сделался как шатер в винограднике 14 и как теребинт, с которого упали листья 15. Но бог призвал великого императора, я говорю о Феодоро Ласкаре, который выправил покачнувшееся судно ромеев и сел у кормовых весел, и благодаря богу и своим наиотличнейшим природным свойствам был провозглашен на это управление. Он действительно первый среди многих и великих противостоял...16 непрерывным вторжениям и мужественно сражался с северными и северовосточными государствами 17. [Прошло] немного времени, и он передал власть 18 по наследству более сильному, вручив управление кораблем праведному и такому, которого он из многих испытал. Он получил по наследству совсем крошечное судно, которое вообще не считалось и не казалось ни вместительным кораблем, ни дромоном 19 или лодкой, но было столь крошечной лодочкой, которую, как справедливо говорилось, он расширил до такой величины, словно построил не тридцати-и сорокавесельные судна, знаменитые в древности или, точнее сказать, непригодные к сражению, но тысяче-и десятитысячевесельные корабли,

5. Но зачем я говорю метафорами и утомляю уши тропами, если можно ясно объяснить дела и представить их очам. Этот великий император, принявший царство от императора и родственника, получил в руки справедливый жребий и удел, а не отнял похищенное, то, что часто случалось со многими другими; он принял такое царство, которое вовсе не было достаточным, чтобы быть знаменитым, и не славное государство ромеев, которое по величине превосходило другие — ибо оно было сжато со всех сторон маленькими и легко очерченными границами и было окружено непрочными стенами, и то только на Востоке 20, в то время как италиец грабил большую часть ее. Он, получив в удел вот такое царство и приняв в расчет, что царское достоинство не служит благу людей как предмет роскоши, и не есть повод к обогащению, и не побуждение к лености, но основа для больших сражений и для разумных трудов, битв и сопутствующих им наград, которые бог дает тем, кто неутомимо сражается за праведные дела. Размышляя об этом, он возвысился в мысли и уверился в расчете и среди не совсем необыкновенных дел сделал кое-что не маленькое, скромное и неблагородное, но мужественное и замечательное, такое, что не приходило на ум даже ранее жившим.

6. Когда италийцы были воинственны по природе и когда они очень гордились тем, что они совершили против нас, и когда сделались еще более воинственными и приобрели большую часть восточных земель, как мы сказали, — ибо им подчинился Скамандр, покорился и Адрамиттий и они продвинули лагеря вплоть до Пергама, сделались владыками областей Пиги и Лентиапы, исключая Лопадий, а кое-кто тогда иногда нападал и на Никомидию, видя, что все области вокруг они разделили [между собой] как подвластное 21, — когда в таком состоянии находились восточные [220] области, когда болгары захватили западные провинции, бывшие у нас 22, и когда ромеи восстали против справедливого ярма и рабства, но были покорены и порабощены 23, как все знают, — когда именно таковы были дела, которые могли внушить нерешительность не только имеющим такую маленькую державу, какую он получил, но и людям, славным богатством, городами и войском, оп не испытал ничего, что свойственно человеку, не был приведен в уныние, не был напуган, не убегал в страхе от звериной природы италийца и весьма склонного к сражениям, подобно кабану, бросающемуся от меча, и не считал препятствием трусость, охватившую ромеев, но всесторонне обдумав все, он сам противопоставил себя одного всем и [выступил] против всех и, руководя делами, приветствовал сражение с италийцами и отверг мир как бесполезный; ибо справедливая война лучше плохого мира.