Страница 176 из 271
Наконец 27 мая игрок возвращается угрюмый, озабоченный. Он сам виноват в своих неудачах: играл беспорядочно, без системы, располагая ничтожной суммой. Если играть хладнокровно и рассудительно — нет возможности проиграть. Но для этого нужно поселиться в городе, где есть рулетка, например в Баден–Бадене. 3 июля, получив 500 рублей от Каткова, Достоевский с женой переезжают в Баден. Анна Григорьевна проводит томительные дни в отдельном номере. «Ф. М., — вспоминает она, — возвращался с рулетки бледный, изможденный, едва держась на ногах, просил у меня денег (он все деньги отдавал мне), уходил и через полчаса возвращался еще более расстроенный, за деньгами, и это до тех пор, пока не проиграет все, что у нас имеется. Когда идти на рулетку было не с чем и неоткуда было достать денег, Ф. М. бывал иногда так удручен, что начинал рыдать, становился передо мною на колени, умоляя меня простить его за то, что мучает меня своими поступками, приходил в крайнее отчаяние».
Полубезумное, лихорадочное существование продолжается около месяца. Все проиграно. Достоевский закладывает свое обручальное кольцо и выигрывает четыре тысячи франков. Через три дня закладывает женины серьги и проигрывает. Вернувшись с рулетки, клянется, что больше играть не будет, и, закрыв лицо руками, плачет, как ребенок. На следующее утро снова играет и закладывает свою шубу и пальто жены; за отель не заплачено, питаются они одним чаем. Гончаров дает ему в долг три золотых, Катков присылает еще 500 рублей. Снова рулетка — и снова проигрыш. С трудом вырывается он наконец из «проклятого» Бадена и переезжает в Женеву с капиталом в 70 франков. Описывая Майкову свое пребывание в Бадене, писатель прибавляет замечательную фразу: «А хуже всего, что натура моя подлая и слишком страстная: везде‑то и во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил». Создавая своих героев, Достоевский осознает себя самого. Испытание свободы, «добывание силы» — философская проекция его личного опыта. Он «всю жизнь за черту переходил»; они — «переступают». Раскольников, Версилов, Ставрогин, Иван Карамазов — борцы, мятежники, преступники, трагические герои — стоят «у последнего предела», у края пропасти.
Но потрясения игры и ужас нищеты не мешали напряженной духовной работе писателя. Он подводил итог своих мыслей о России и Западе, о русском европеизме, о христианстве и социализме. После полемики с «Современником» и столкновений со Щедриным и Чернышевским писатель возвращается к истокам русского нигилизма и задумывает статью о Белинском. Он переделывает и переписывает ее раз пять и остается недовольным; отношение его к учителю и другу, превратившемуся в злейшего врага, противоречиво и сложно. Статья эта так и не появилась в печати.
В Баден–Бадене произошел окончательный разрыв Достоевского с Тургене вым. Подготовлялся он давно, еще с сороковых годов. Встреча с Тургеневым в Бадене была провиденциальна. Достоевский задумывал роман о новой России, осознавал себя русским и христианином, и ему нужен был враг, живая конкретная личность, с которой можно было вести спор. Все его творчество — внутренняя полемика, явная или скрытая. Для создания положительного идеала ему необходимо отталкиваться от отрицательной реальности. Гений его раскрывается только в борьбе, природа его —диалектическая. И вот Тургеневу суждено было стать символом русского зла, воплощением национального и религиозного отступничества. В поединке с автором «Дыма» кристаллизовалось мировоззрение Достоевского.[124]
В письме к Майкову (28 августа 1867 г.) писатель подробно излагает свою беседу с Тургеневым. Это блестящий драматический диалог, который кажется вырванным из романа. «Я пошел к нему утром, в 12 часов, и застал его за завтраком. Откровенно вам скажу: я и прежде не любил этого человека лично. Сквернее всего то, что я еще с 1857 (1863?) года, с Висбадена, должен ему 50 талеров (и не отдал до сих пор!). Не люблю также его аристократических фарисейских объятий, с которыми он лезет целоваться, но подставляет сам свою щеку. Генеральство ужасное».
Достоевский обвиняет Тургенева в атеизме, ненависти к России и преклонении перед Западом. Вот первое обвинение: «И эти люди тщеславятся, между прочим, что они атеисты! Он объявил мне, что о» окончательный атеист. Но, Боже мой! Деизм нам дал Христа, т. е. до того высокое представление человека, что его понять нельзя без благоговения и нельзя не верить, что это идеал человечества вековечный. А что же они‑то — Тургеневы, Герцены, Утины, Чернышевские — нам представили? Вместо высочайшей красоты Божией, на которую они плюют, все они до того пакостно самолюбивы, до того бесстыднораздражительны, легкомысленно горды, что просто непонятно, на что они надеются и кто за ними пойдет?»
Для Достоевского в центре мира стоит Христос, смысл и цель истории человечества. Отрицание этого «вековечного идеала» равносильно разрушению космоса и убийству человека. Второе обвинение — в русофобстве. «Ero книга «Дым» меня раздражи ла. Он сам говорил, что главная мысль, основная точка его книги состоит во фразе: «Если бы провалилась Россия, то не было бы никакого убытка, ни волнения в человечестве». Он объявил не, что это его основ ное убеждение о России. Нашел я его страшно раздраженным неудачею «Дыма». Ругал он Россию и русских безобразно, ужасно. Но вот, что я заметил: все эти либералишки и прогрессисты преимущественно школы еще 'Белинского ругать Россию находят первым своим удовольствием и удовлетворением. Разница в том, что последователи Чернышевского просто ругают Россию и желают ей провалиться (преимущественно провалиться). Эти же отпрыски прибавляют, что они любят Россию……Тургенев говорил, что пишет боль шую статью на всех русофилов и славянофилов. Я посоветовал ему для удобства выписать из Парижа телескоп. «Для чего?» — спросил он. «Отсюда далеко, — отвечал я, — наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно». Он ужасно рассердился». Тургенев, действительно, питал к своей родине сложное, двойственное чувство.
По тугин в «Дыме» говорит, что любит и ненавидит «свою милую, скверную, дорогую родину», и прибавляет: «Наша матушка- Русь православная провалиться бы могла в тартарары и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы родная; все бы преспокойно оставалось на своем месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут — эти наши знаменитые продукты не нами выдуманы» Достоевский со своею болезненной и ревнивой любовью к России из катул ловской формулы Тургенева «ненавижу и люблю» выхватнл только первую часть «ненавижу». Он не захотел почувствовать его «люблю», мистической связи его творчества с русским духом и языком, с русским народом и природой. В своей жестокой критике России Тургенев был русским, так как считал, что русский народ «не щадит собственных слабостей». Ослепленный ненавистью, Достоевский забыл, что «либералишка», написавший «Дым», был также автором «Записок охотника» и «Дворянского гнезда».
Наконец, третье обвинение — в западничестве. «Он говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая, это цивилизация, и что все попытки русизма и самостоятельности — свинство и глупость». Уходя, Достоевский как‑то совсем без намерения, к слову, высказал все, что накопилось за три месяца в его душе от немцев. «Знаете ли, какие здесь плуты и мошенники встречаются? Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет». «Тургенев побледнел (буквально, ничего, ничего не преувеличиваю) и сказал мне: «Говоря так, вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим». Я ответил: «Хоть я читал «Дым» и говорил с вами целый час, но все‑таки я никак не ожидал, что вы это скажете, а потому извините, что я вас оскорбил».
Воспитанный на немецкой литературе и философии, Тургенев считал Германию своей второй родиной. В нем сильно было развито чувство благодарности. В предисловии к немецкому изданию «Отцов и детей» он пишет: «Я слишком многим обязан Германии». Подчеркивая свою признательность к «zweites Vaterland», он любит называть себя «баденским буржуа». Но кто из поколения сороковых годов не повторил бы этих благодарных слов? Да и сами славянофилы разве не воспитались на Шеллинге и Гегеле?