Яна Завацкая

Тот же Игорь звонил нам ещё полгода: «Я хочу только разобраться, что у вас происходит! Блаватскую тоже не понимали!»

Фактически Александр провёл чуть больше месяца в очень хорошей немецкой больнице, в прекрасных условиях. То, что его не выпускали гулять — смеху подобно.

Я лежала на сохранении, беременная, мне был необходим свежий воздух — но нас не то, что на улицу не выпускали (а в той больнице и голову помыть — было проблемой!) Даже свидания с родными разрешались только через решёточку.

В России это обычная практика в больницах. Так что, ничего уж такого жуткого в этом я не вижу.

Но самое интересное — через две или три недели прогулки Александру разрешили! Ему отныне можно было свободно выходить из больницы и гулять по городу. Так он от этого отказался!

Ну, как же — ведь уже нельзя будет жаловаться, что его «кормят несвободой».

Но есть другое, то, что действительно вызывает во мне сильную жалость и сочувствие к Александру. Как-то позже он обмолвился: «Мне было так страшно по ночам... так одиноко. Я чувствовал, что я один во всём мире».

Вот это чувство — когда человек отбрасывает фантазии и остаётся один на один с безжалостной реальностью — я хорошо понимаю. Это действительно мука. «Страшно впасть в руки Бога живого»...

Он до сих пор, при всей внешней благопристойности, находится в этом адском состоянии.

Он не думает об этом, и не замечает этого, но ведь придёт момент — хотя бы после смерти — и он заметит, что Бог совсем иной, чем ему казалось, и мир другой, чем он себе нафантазировал... и не поздно ли тогда будет восстанавливать отношения с Богом?

Впрочем, мне ли об этом судить?

Как я уже говорила, за время отсутствия Александра мы как-то воспряли духом. Работа издательства шла лучше некуда. Вообще, всё было замечательно. Правда, нас удивляло, что Александр не поехал ни в какой монастырь, а поехал улаживать дела — к Алле Андреевой, к Мегре.

Мегре, узнав о происходящем, сказал, что всё-таки договор на новые книги он должен подписывать с Александром, поскольку официально Александр — хозяин издательства.

Поэтому надо дождаться, когда тот выйдет из больницы, и или передаст все дела Косте, или уж будет сам их вести (в последнее никто не верил).

Вообще мы ждали чего угодно. Костя сказал, что он лично надеется на чудо — конечно, маловероятно, что Александр выздоровеет, и всё будет, как прежде — но ведь, бывают чудеса! Надо верить в чудо, и тогда оно сбудется.

Как прежде — имелось в виду, что Александр станет прежним нормальным человеком, придёт к нам и скажет: простите, ребята, я немного свихнулся, давайте забудем прошлое и будем жить нормально.

Мы были бы счастливы тут же всё забыть!

Но, на самом деле в это мы не верили. Я лично думала, что Александру предстоит долгая карьера психиатрического больного. Или что он теперь отойдёт от дел, предоставит Косте фирму, займётся собой...

Словом, мы думали всё, что угодно, но никак не ожидали того, что произойдёт.

А произошло вот что.

В феврале Александр вернулся из России другим человеком.

Он выглядел теперь уже совершенно нормально. Вёл себя адекватно. В общем, как бы стал прежним. Как раз мы собрались на очередное «производственное совещание» в доме Кости. Сели за стол.

Костя попросил Александра рассказать о том, что было в России и вообще... как он видит дальнейшую нашу жизнь. Но Александр возразил:

— Нет, я хотел бы сначала послушать вас. Пусть каждый выскажется...

Он взял инициативу в свои руки, а мы как бы должны были отчитываться перед ним. Но, что делать?

Мы стали высказываться. Говорили о новой обложке, предложенной Мегре. О том, что мы решили еженедельно собираться для обсуждения дел (к слову — такая практика есть на любой нормальной немецкой фирме).

В общем, о делах производственных. Костя спросил ещё: «Мне бы хотелось знать, Александр, как вы планируете наше будущее? Как мы теперь будем жить дальше? Вы будете руководить?

И потом, я хотел бы выяснить, как теперь с обращениями? Вы сказали, что мы должны называть друг друга на «Вы» — к вам так и продолжать обращаться? Или можно по-старому, на ты?»

Я говорила только о производственных делах. В общем, разговор был достаточно деловой, как обычно.

Когда все закончили, Александр вдруг сделал очень обиженный вид и сказал примерно следующее.

— Я столько пережил, столько перестрадал! А вы смотрите на меня, как на врага! Вы задаёте мне такие вопросы! Я не хочу с вами больше разговаривать!

Тут мой муж не сдержался и накричал на него. После чего вышел в комнату и больше уже не заходил. Мне надо было бы пойти за ним, но я не знала, как лучше поступить — и с Александром нужно было поговорить.

— Но мы же просто вас спросили... вы нас поймите — мы действительно не знаем, после всего, какие у нас будут отношения!

— Понимаете, Александр, — попыталась я объяснить, — Вы, к примеру, по телефону столько людям пообещали, что мы не знали, как это потом расхлёбывать. Так, как вы — дальше будете так же поступать или нет?

В общем, ни к чему хорошему этот разговор не привёл. Александр обижался всё больше: «Я пришёл к друзьям, а вы отнеслись ко мне, как к врагу!» Тут еще вступила И. и начала заступаться за мужа.

У неё теперь была чёткая установка: Саша был болен, а вы не можете отнестись к нему по-человечески. В общем, мы переругались, Саша с И. ушли обиженные, а нас ещё долго трясло. Кажется, всё началось сначала...

У Александра явно ничего не прошло. Он по-прежнему считал себя мучеником, обиженным, преданным. Он ненавидел всех и на всех обижался. Да, он начал вести себя адекватно, он уже не ел сырых грибов, не здоровался с деревьями и не ругался матом.

Но установка — какой я хороший, какой я великий, как я люблю всех людей, и какие у меня ужасные близкие и друзья, как все передо мной виноваты — эта установка осталась.

На следующий день приехали ещё Е. и Ю. с детьми (Е. — заместитель Александра по обществу), и мы все должны были обсуждать дела общества. Андрей даже отказался идти на это сборище — при виде Александра его по-прежнему трясло. Я пошла...

Первой слово взяла И. Она долго и с горечью говорила о происшедшем вчера. Виноваты, естественно, были мы. И. изложила свою позицию.

— Саша был болен. Если бы он был здоров и вёл себя подобным образом, я бы не жила с ним и развелась бы тут же. Но он был больным, и поэтому вёл себя так. Теперь он здоров, но надо же его понять! Надо же отнестись по-человечески, а не так холодно, как все отнеслись к нему вчера!

Вчера я с ужасом поняла, что вот мы три года создавали наши отношения, и достаточно всего пятнадцати минут, чтобы их разрушить! И мы будем ходить по Франкенеку, как три совершенно чужие семьи...

(обратите внимание — опять выдвигается лозунг: всё во имя Любви. Во имя Любви можно и помолчать, и смирить свои требования).

У меня возник вопрос: что же это за отношения, которые можно разрушить за 15 минут. Но так как уже заговорили о Любви, то сказать об этом мне было неудобно.

— Но мы хотели просто узнать, что Александр думает обо всём этом... его послушать! Он же не захотел говорить!

На этот раз Александр снизошёл к нам и начал рассказывать свою версию происшедшего.

Итак, он не был болен (это в корне противоречило словам И., но кажется, ни она сама, ни кто другой этого не заметили).

После больницы Александр поехал в Россию и первым делом встретился со своей учительницей рэйки (помните, с чего всё началось?) Любой. И вот эта Люба ему объяснила следующее: у всех более-менее продвинутых рэйкистов проходит этот «процесс».

При этом с людьми ещё и худшие вещи творятся: они пытаются самоубийством покончить, калечат себя и пр. «Мы за людьми в этом состоянии следим, даже связываем, чтобы они ничего не сделали». После успешного прохождения «процесса» человек становится ясновидящим.

Но если его «запихали в психушку» (а такое желание всегда возникает, потому что человек именно ведёт себя, как сумасшедший) — естественно, после тамошнего лечения никаких способностей уже не будет.

Не знаю, правда ли это насчет рэйки — но, за что купила, за то продаю. Так рассказал Александр.

— Ну вот, — Александр пожал плечами, — так что сейчас у меня никаких способностей нет. Я ничего не вижу, не слышу...

Разумеется, это было обвинение в наш адрес, но мы его проглотили спокойно.

Потом Александр встретился с Мегре, и тот ему сказал: ну, конечно, у меня тоже был точно такой же процесс! Когда я с Анастасией познакомился. Только я уехал от жены, от всех. Остался один. Я же в книге описывал, как я чуть не умер. Вот это и был такой процесс.