Яна Завацкая

Нет, разговор был острым. Обсуждали, например, давно волнующую всех проблему — отношений общества и издательства.

Издательство создавалось, как часть общества. Все воспринимали его, как «своё» — поначалу. Отсюда и та бесплатная, бескорыстная «помощь» издательству, о которой я упоминала.

Но, со временем стало ясно, что издательство — предприятие чисто капиталистическое (а какое ж ещё?), направлено на зарабатывание денег... теоретически считалось, что, как б,ы для общества, но фактически до сих пор на общество трат почти не было (хотя кое-какая сумма уже скоплена).

Никто ничего не знал — сколько денег у издательства, какая зарплата, какие планы... И самое главное — люди вообще не хотели никаких денег, никаких разговоров о деньгах, о бизнесе. Наше общество «духовное» — а тут какие-то деньги...

В общем, было недовольство. Только теперь его спокойно высказали вслух, и тут же все решили, что издательство будет само по себе, а общество — само по себе. Пора расставить точки над i.

Обсудили и другие проблемы. Как лучше проводить «малые встречи» — а то Александр поставил всех перед фактом, а может быть, у нас совсем другие мысли по этому поводу.

Вообще, встреча всем понравилась. Появилась какая-то надежда на возрождение общества. А то ведь общество давно уже стало бесполезным придатком к издательству.

Контакты с Мегре, контакты с Андреевой, с разными эзотериками — всё шло через издательство. А общество... ну так, собрать иногда и поразвлекать. Для проформы.

Ну, вот когда проводятся крупные мероприятия вроде встречи с Мегре или Андреевских чтений — тогда народ из общества может бесплатно поработать: пирожки испечь для гостей, билеты раздавать, зал убирать, за порядком следить... За это обществу со скидкой продавались книги и кедровое масло.

Единственным действительно общим делом, сплачивающим всех, были поездки к дедушке Тимофею в Мюнхен, работа у него. Но это редко, Мюнхен далеко, каждый месяц не наездишься.

У нас в обществе была действительно очень тёплая, дружеская атмосфера. И так хотелось, чтобы это не пропало, чтобы хоть как-то реализовалось! Я уже давно запретила себе даже думать об обществе. Это не моё дело — думать! Это дело Александра... его общество — пусть он и решает.

А теперь, без Александра, произошёл прямо-таки всплеск нашей активности. Мы впервые думали сами — что мы могли бы устроить, нашими слабыми силами, что полезного сделать, как сплотить общество.

Мы говорили о гуманитарной помощи в Россию, о субботниках на русском кладбище в Висбадене, о встречах и их программе... словом, мы стали планировать те малые дела, о которых я давно и тщётно уже говорила Александру. Те дела, которые действительно нам были по силам...

Между тем, жена почти ежедневно посещала Александра в больнице. Лена с Костей тоже ездили к нему несколько раз.

Мой муж вообще Александра видеть отказывался, его начинало трясти при одном виде нашего председателя. Что, конечно, связано и с собственным состоянием мужа — я уже говорила, что его нельзя было назвать совершенно нормальным.

Я ездила к Александру один раз. Вместе с Леной и нашей художницей Ц. Впечатление было незабываемое.

В России в юности я работала медсестрой, в том числе, и в психиатрической больнице. Только недолго — два месяца. Была и на занятиях в психиатрических отделениях. Так что, представляю себе советскую психиатрию.

Конечно, здесь, в Германии (буржуи — они богатые) всё было иначе. Больным предоставлено гораздо больше свободы, обращение с ними очень корректное (это не наши бугаи-санитары). Ну и питание, условия — не сравнить, конечно.

Но всё равно — психиатрия есть психиатрия. Отделение запиралось. Гулять Александра первое время выпускали только на большом балконе.

Александр ждал нас в столовой. Сидел в уголке, теперь аккуратно причёсанный, стройный, прямой, идеально спокойный. Перед ним на столе — Библия. Мы, поздоровавшись, стали расспрашивать его, как условия, не холодно ли ему, не хочет ли чего. Александр горько улыбался в ответ.

— А кормят вас хорошо? — спросила я.

— Кормят... — ответил Александр задумчиво, — Кормят несвободой.

Словом, Александр старался из своего положения выжать всё, что возможно, чтобы предстать перед собой и другими мучеником.

Думаю, ему бы очень хотелось, чтобы его ещё и стукнул кто-нибудь (как это бывает в наших больницах), а то и в смирительную рубашку бы завернули...

Но, увы, врачи и персонал — гады — обращались с ним исключительно корректно, как и с другими больными. Даже таблетки не заставляли принимать (кажется, в это время его уже уговорили принять какое-то лечение, довольно мягкое).

Впрочем, можно было вызывать жалость тем, что его не выпускают гулять — это же так ужасно! Тем, что он находился в обществе больных — действительно, мало приятного... особенно если заранее настроиться на то «как-это-ужасно». А также непониманием духовно тупых врачей.

— Он меня спрашивает: а вы голоса-то слышите? А я ему говорю: нет, я не слышу никаких голосов. И никогда не слышал.

То есть, он лгал врачам. Голоса он слышал, да ещё как!

Но именно мой небольшой опыт тут говорит о том, что Александр не был больным. Настоящие шизофреники не скрывают того, что слышат голоса. Даже если и хотят — не могут скрыть.

Может быть, конечно, есть какая-то форма болезни, при которой человек полностью сохраняет способность к соображению и хитрость.

Мне тогда думалось, что Александр просто страдает, так сказать, начальной формой шизофрении — а со временем его умственные способности тоже упадут, и он превратится в одного из полуидиотов, которые бродят по отделению.

Не знаю... я не психиатр, и не могу сказать наверняка. Но, насколько я знаю, диагноз Александру в больнице так и не поставили.

Он просто всё отрицал. Голосов никаких он не слышал, жену не душил. Конечно, протокол всё равно существовал — следы на шее И. видели полицейские (поэтому, кстати, Александра и не выпускали из больницы больше месяца). Он всё валил на домочадцев. Не знаю, верили ему или нет...

В конце концов, рассказы Александра вывели меня. Да и надоело изображать «любовь», которой я к нему не чувствовала. Честно.

— Ну, что, Александр, — сказала я, — Как же вы могли такое сделать? И куда вы нас теперь поведёте?

Александр улыбнулся таинственно, глядя вдаль.

— Я вас поведу к Богу, — сказал он.

— Как вы могли? — повторила я, — Зачем вы это сделали?

— А этого, — Александр вздохнул, — Я не могу вам сказать. Вы должны понять сами. Или не понять.

Ц. встретилась с Александром отдельно, без нас. Едва мы вышли, Александр набросился на неё.

— Как ты могла?! Как ты могла допустить, чтобы меня посадили сюда? Ну, они — ладно, с ними всё ясно. Но ты?!

Бедная Ц. не знала, что ответить. Александр доверял ей больше чем другим, а теперь и она оказалась среди «предателей».

Меня мало волновали такие обвинения. Какое «предательство»?

Во-первых, если уж на то пошло, то в больницу Александра отправили жена и сын, мы-то терпели все его выходки (конечно, это не обвинение в их адрес — они-то должны были выносить его дома, что гораздо хуже. И. вовсе чуть не погибла).

Я знала одно: уже никогда Александр не будет моим руководителем. И такое же настроение было и у остальных.

Я не была разочарована в эзотерике, в идеях. Всё складывалось вполне логично. Александр «не прошёл испытания». Как известно, по основному закону оккультизма, при воздействии Высших Энергий в человеке выявляется всё самое лучшее и самое худшее.

Вот и высветилась личность Александра! Стала видна вся его «тьма». Всё его честолюбие, его претензии на чуть ли не мировую власть, скрытые, якобы, скромностью и демократизмом.

Итак, Александр «сорвался», не выдержал испытания, и теперь ни о какой его миссии, ни о каком его председательстве не могло быть и речи. Мне это было совершенно ясно. То же говорили и целители.

Фаина: «Над его головой — сплошной чёрный поток».

Евгений: «Ему нужно долго лечиться», ещё одна целительница сказала, что его единственный шанс — это поехать в Россию в какой-то монастырь, где изгоняют бесов, и прожить там минимум год. Тогда у него есть шанс в следующем воплощении родиться нормальным (даже так!)

Короче, мы ждали, что Александр после больницы поедет куда-нибудь в монастырь, или просто к маме в Россию — отдохнуть, отвлечься. Относились к нему, как к больному — с сочувствием.

И действительно, выйдя из больницы, Александр тут же поехал в Россию.

Надо сказать, что заявления Александра о его «мученичестве» ничего, кроме раздражения, у меня никогда не вызывали. Он даже вслух сравнивал себя с Андреевым, сидевшим в тюрьме!