Яна Завацкая

В общем, кто во что горазд... Кто-то вспомнил про моё первоначальное предложение назначить Лену координатором. И каждый считал своим долгом упомянуть об этом: что за глупость? Зачем нам ещё какой-то координатор? Так что, я под конец уже сама была убеждена, что сказала глупость.

(Прошёл год после этого, и уже В. сам настаивал, чтобы Лена всегда подписывала под своей фамилией «координатор». Должность оказалась полезной и правильной. Хотя, официально на собрании меня просто высмеяли).

Потом кто-то сказал, что хватит ерунду болтать, надо идти гулять. Но ему возразили, что гулять уже поздно. Помедитируем здесь. Мне стало ужасно стыдно, что я сорвала людям прогулку. Я вообще чувствовала себя виноватой во всём происходящем. Слёзы текли по моему лицу. Кто-то предложил:

— Давайте помедитируем на Яну. Поможем ей!

Все сели в круг, взялись за руки, закрыли глаза. Я хорошо ощущала направленное ко мне внимание всех, и, стиснув зубы, сдерживала истерические рыдания. Мне хотелось закричать.

Тут наша ясновидящая Ц. начала говорить о том, что она видит в медитации. А видела она какого-то святого старца, который подошёл ко мне лично и чего-то там на меня начал сыпать. Вроде, что мне нужна помощь...

Каждое её слово было мне — как ножом по сердцу. Я ощущала себя страшно виноватой перед всеми. Из-за меня началась эта перепалка. Я — критикан, который не даёт людям жить спокойно, устраивает скандалы.

Я недостойна быть среди таких прекрасных, светлых людей... Они такие светлые и хорошие, что даже не обвиняют меня ни в чём. Они хотят мне только помочь! Они думают, что мне плохо, и хотят мне помочь!

Они не видят, что мне больше всего хочется убежать, забиться в тёмный угол, спрятаться от назойливого чужого внимания...

Что их энергия давит на меня тёмной массой и причиняет невыразимую боль. Что сердце моё разрывается от горя и ужаса. Что я не хочу жить... не хочу жить...

Наконец, медитация на меня кончилась. Каждый (каждый!) член общества, кроме Г.П. подошёл ко мне по очереди, погладил меня по плечу или по голове, сказал несколько утешающих слов (я всё ещё плакала). И с каждым словом мне становилось всё хуже, потому что — все они такие хорошие, я одна плохая.

В эту ночь я не сомкнула глаз. Я не хотела жить. Лишь к вечеру следующего дня я почувствовала себя хоть немного в норме.

Удивительно, что один лишь Г.П. позже сказал: каким издевательством, какой бестактностью была эта медитация... и я была так благодарна ему хотя бы за это запоздалое признание.

Разумеется, объективный читатель может лишь посмеяться над этим. Нужно быть внутри, чтобы понимать меня. Нужно верить в общество и любить его, как это было тогда у нас принято. Только тогда можно понять, что со мной сделали в тот вечер.

Разумеется, я виновата в этом сама. Нечего было верить во всякую чушь и вообще, вступать в секту.

Тот вечер сломил меня. Я поняла и сделала окончательный вывод: в нашем обществе нельзя критиковать ничего. Ничего нового нельзя предлагать — всё, что идёт не от Александра — в нашем обществе рассматривается, как зло.

Если писать информационные письма (с письмами тоже была история, но рассматривать каждую мелочь здесь невозможно), то нужно до последнего слова согласовывать их содержание с Александром.

Кстати, нельзя даже и рассказывать об обществе посторонним, рекламировать его где-то. Мы с мужем написали об обществе в Интернет на один из форумов. Александр, узнав об этом, устроил нам головомойку... всё дело в том, что необходимо было скрывать наши эзотерические интересы.

Александр мечтал получить права на издание «Розы мира», и необходимо было создать у Аллы Андреевой и Андреевского Фонда впечатление, будто наше общество состоит сплошь из воцерковленных православных (даже то, что я католичка, нужно было скрывать!) и занимаемся мы исключительно беседами по Библии.

Написать куда-либо правду — значило навредить обществу.

То есть, какое-либо творчество в нашем обществе невозможно. Единственный способ остаться в нём — это жить спокойно своей жизнью, время от времени приезжать на собрания, и с раскрытым ртом слушать Александра и выполнять все его распоряжения.

Даже не пытаться что-либо возразить, так как Александр всё равно гораздо компетентнее, у него больше информации, короче говоря — нужно его слушаться беспрекословно.

(Информация, кстати, выдавалась далеко не вся. Очень многое, что происходило во Франкенеке, скрывалось от рядовых членов общества.)

К тому времени это поняли практически все. У многих это произошло не так болезненно, как у меня. Например, я слышала, как А., программистка, предлагала В. свои услуги с компьютером, и он ответил ей: «Ну, что ты, у нас есть молодые, умные ребята, они всё сделают».

После этого А. плакала — это ясно, ей дали понять, что в её профессионализме сомневаются, что она вообще, как личность, в обществе никакой пользы принести не может. Ну и так далее...

Многие продолжали мечтать о том прекрасном времени, когда все мы соберёмся под одной крышей, будем жить общиной. В обществе поддерживалась и муссировалась уверенность, что, рано или поздно, это обязательно произойдёт.

На каждом собрании планировалась жизнь будущей общины, мы мечтали об этом... почему-то особенно привлекала всех такая деталь — мы обязательно построим баню (варианты — сауна, русская баня), и в традицию войдёт общая помывка (о, конечно, мужчины и женщины отдельно... никакого свального греха).

Но пока никакой возможности переехать во Франкенек ни у кого не было. Поэтому все продолжали просто встречаться на собраниях и мило общаться.

Если кто-нибудь из общества прочитает эти мои строки, вполне возможно, он скажет (я уже слышала такие мнения): «А я изначально был против всяких там великих дел, против переселения во Франкенек. Я хотел только общаться на собраниях и продолжать жить своей жизнью».

Это самообман. Возможно, один-два человека так и были настроены. Но если бы В. на одном из собраний сказал: «Знаете, ребята, не будем мы ничего строить, не будем изменять мир, а давайте просто дружить семьями, встречаться, разговаривать, ездить куда-нибудь все вместе», — в этом случае на следующее собрание не приехал бы, скорее всего, никто.

Традиция быстро бы заглохла — хотя бы потому, что ездить на другой конец страны ради «дружеских встреч» не имело бы смысла. Исчезла бы и эта милая атмосфера «Божественного» Присутствия, которая нас собирала.

Александр в то время заботился об обществе. Он единолично планировал встречи, и старался, чтобы они были интересными (какая-либо помощь в планировании, вообще любые чужие инициативы отвергались с ходу).

Как правило, на встречу общества приезжала какая-нибудь знаменитость: какой-нибудь «великий целитель», Алла Андреева, немецкие эзотерики... Знаменитость выступала у нас, ей задавали вопросы.

Кроме того, на встречах читались доклады (одной из наших целей было «изучение всех религий в свете «Розы Мира»), на такие темы: «Роза мира» и... (христианство, ислам, наука, теософия, буддизм, искусство и т.д.)

Доклады готовили члены общества, но, по правде сказать, относились к этому докладчики с прохладцей, а остальные — как к нудной обязанности (ну, давайте уж выслушаем).

Прогулки, пение под гитару, обязательная совместная медитация.

Самая интересная часть встречи — «обсуждение наших дел». То есть, отчёт Александра о проделанной работе. Обсуждать было особенно нечего — кроме живущих во Франкенеке, никто ничего не понимал.

Издательство Александра крепло и развивалось. В обществе начался ропот по поводу того, что Александр вообще занялся коммерческой деятельностью.

Я молчала — я решила для себя, что общество дороже, чем моё личное мнение. Поэтому отныне мнение Александра автоматически становилось моим собственным. Я верила Александру и шла за ним. Во всём.

Иногда практиковались совместные «паломничества». Общество посетило христианскую общину Тезе во Франции. Ездили на медитацию к проживающей в Германии индианке «Матери Мира» (Мира — это её имя, мать — поскольку она считается вроде святой, разумеется, не христианской).

Постоянно посещали дедушку Тимофея. Кстати, это единственное дело, организованное не самим Александром (в начале он был против этих совместных субботников), которое всё-таки удалось обществу.

На следующую осень наша семья распалась почти окончательно.

Муж принял решение уйти из семьи. Мне было невероятно тяжело. Я любила его всё ещё, и меня охватило отчаяние. Я готова была умереть. Заботы о детях как-то поддерживали меня, но без мужа, казалось — жизнь кончена.

Конечно, всё общество узнало о готовящемся разрыве. Кстати, за прошедшие полтора года в обществе уже распалось две семьи, в других резко ухудшились отношения.