Яна Завацкая

И я не понимала, почему Александр тихо ненавидит Г. П.

Он ужасно нервничал! Вот неразбериха перед собранием, все шумят, разбрелись по залу. Г.П. в сторонке с пятью человеками тихонько репетирует на гитарах.

Вдруг Александр нервно кричит: «Георгий Петрович! Ну, что вы, в самом деле! Давно пора собрание начинать, вы, когда закончите?» Г.П. тут же заканчивает репетицию. Я в недоумении. Почему Г.П.? Ведь о собрании ещё не объявлял никто, все разбрелись — в чём Г.П. виноват?

Было и ещё много таких же мелких сцен. Понятно, что во Франкенеке (то есть, в семьях В. и Лены с Костей) личность Г.П. всячески обсуждалась и обсасывалась. И малейшие проявления его личности подвергались суровому осуждению.

Надо сказать, Г.П. действительно человек довольно прямой и страстный. Например, выступала у нас одна женщина, занимающаяся психологической помощью наркоманам и алкоголикам. Её толком не слушали, потом наш бард Н. начал над ней подтрунивать.

Г.П. встал и своим мощным баритоном сказал: «Вот вы смеётесь над ней, а сами на себя посмотрите! Вот вы, Н., курите! Так может, она бы вам помогла избавиться от вредной привычки, а вы держитесь за своё и хихикаете!» Это было почему-то расценено, как оскорбление Н.

Или другой случай. Наши «ивановки» обливались утром холодной водой. Н. Отпустил остроту в их адрес. Г.П. снова сделал замечание, причём, примерно в таком стиле: «Бедные женщины должны от всех прятаться, как мокрые курицы, над ними все смеются, а нам учиться у них надо!»

Самое удивительное, что на эту фразу больше всего обиделись сами ивановки! Их обозвали «мокрыми курицами»...

Для меня становилось очевидным, что на Г.П. будут обижаться в любом случае. Он всё делает неправильно. Он неправильно ходит, говорит, дышит. Любая его фраза — прямое оскорбление всему обществу. Любое его действие — против Александра.

То, что он не обрывал меня и не вынуждал (как это делал Александр) называть его, пожилого человека, на «ты» и по имени — было расценено, как «любовь к почестям» — мол, он требует, чтобы к нему по имени-отчеству (хотя, добрая половина общества прекрасно называла его на «ты», и он тоже не возражал!)

Когда Г.П. решил пройти курс «светового питания» (зверская методика — человек 7 дней ничего не ест и не пьёт, потом ещё две недели — только пьёт соки... некоторые копыта отбрасывают), прошёл успешно и рассказал о своём опыте — Н. тут же прокомментировал это так: «Конечно, ему хотелось выделиться. Показать — вот, какой я герой!»

Г.П. и сам это прекрасно ощутил. И как-то мне сказал: ну всё, я теперь в опале. Александр боится за свою власть.

Не передать горечи, которую я испытывала тогда. Я так любила общество, все его члены казались мне такими возвышенными и прекрасными. Я не мыслила жизни вне общества (почему — смотри выше).

Но ведь и Г.П. — очень хороший человек, и мог бы принести нашему обществу такую пользу! И вот — какие-то дурацкие интриги, предубеждённость...

Какой сильной была ненависть к Г.П., можно судить хотя бы по такому факту. Через два года после его ухода, я заговорила о нём с Леной и попыталась сказать: «Не он один виноват. Мы тоже виноваты в его уходе».

Лена, обычно такая спокойная, избегающая даже тени конфликтов, вдруг взвилась и начала на меня чуть ли не кричать: «В чём мы виноваты? Я ему звонила! А он! Он то... Он сё... Вот, что он мне сказал (к слову — ничего особенно страшного, но это, если смотреть объективно)».

Я даже испугалась такого напора и сказала: ну конечно, конечно, ты права.

Или на последней нашей встрече с Александром (после ухода Г.П. прошло два с половиной года, все о нём давно забыли, произошло множество более ярких событий), без всякого напоминания, сам Александр вдруг посмотрел на меня и начал говорить о Г.П.

«Вот ты, Яна, хотела, чтобы у нас Г.П. был руководителем (это бред! Об этом никогда никто и речи не вёл, и мысли не возникало). А ты не знаешь, каким он был авторитарным человеком! Вот вы бы у него поплясали!» При этом, в голосе его звучала обида и ненависть.

При всём этом, в обществе не нарушался принцип Любви!

Если даже сейчас кто-то из общества прочтёт эти строки о Г.П., он скажет недоумевающим тоном: как это? Кто это его ненавидел? Кто это его изгонял? Все ему звонили! Все с ним общались! И я общался (лась). Это он сам ушёл.

Ни один член нашего общества ни за что не признается даже самому себе, что он испытывает к кому-то хотя бы неприязнь! Ведь это — нарушение принципа Любви!

Поэтому, чтобы скрыть от самих себя происходящее, очень многие регулярно намеренно звонили Г.П., участливо расспрашивали его о жизни — словом, общались. Мне, к примеру, столько никто не звонил, как и любому рядовому члену общества.

К Г.П. относились с таким участием именно потому, что ощущали его отделение от общества, именно поэтому нужно было так активно заниматься в его отношении «бомбардировкой любовью».

Почему я так подробно говорю об этом? Кому интересны наши интриги?

Да потому, что это — вернейший признак тоталитарной секты. Я своими глазами увидела, как выживают неугодных. Тех, кто не может полностью подчиниться руководителю (ах... такому мягкому, демократичному и неавторитарному!)

Были и другие случаи. Ушла из общества женщина, пытавшаяся, как и я, что-то возражать. Ушли другие — молча. Но пример с Г.П. — самый яркий.

Теперь я подхожу к описанию сцены, которую мне не забыть, наверное, до конца моих дней.

Было очередное собрание в доме В. Председатель рассказывал о своих очередных делах... они с Костей поняли, что с Центром ничего не получится и решили заняться продажей книг.

Открыли издательство, привезли книги, стали составлять каталог. В. встретился с самим Мегре и взял у него разрешение на перевод «Анастасии». Общество ахало и охало. Г.П. тоже присутствовал — он молчал, давно оставив попытки что-то изменить.

В этот день я решила выступить. Так как о нас с мужем уже создалась слава критиканов, вставляющих Великому Делу палки в колёса, я решила в этот раз не заниматься критикой, а внести дельное предложение.

Я хотела предложить назначить Лену (которая и так очень многое в обществе организовывала) на должность координатора. Александру некогда заниматься встречами, поездками к дедушке, так пусть этим официально занимается Лена (а то у неё это как-то подпольно проходит).

Заранее я, конечно, поговорила с самой Леной, она меня с восторгом поддержала.

Но как-то за рассказами о Великих Делах моё выступление отложилось. В конце концов Александр сказал, что сейчас мы пойдём прогуляемся и помедитируем на свежем воздухе. Все с восторгом поддержали его.

Тут Александр вспомнил: ах да, ещё же Яна хотела что-то сказать. Я встала. Собственно, у меня всего несколько слов. Вот Лена у нас всё организует, так давайте её назначим официально... потому что надо же заботиться и о делах общества, не только об издательстве.

Непонятно отчего, мои слова «пробудили» Г.П. Он сказал: вот молодец, не побоялась сказать правду! Мы действительно не занимаемся тем, чем надо бы заниматься... Александр с Костей тут одни всё тянут, а мы как будто ни при чём. Нам тоже надо организоваться как-то...

Как я уже упоминало, любое слово Г.П. воспринималось, как скандальное. Я уже не помню, кто первым поднял крик... но крик поднялся дикий. Я не могу вспомнить подробностей... В общем, началось «посягание на священные основы общества».

Помню, что мой бедный муж попытался меня как-то поддержать. Я больше ни слова не говорила, но меня начало трясти. Он попытался сказать В., что вот видите, мы же вам говорили о книгах, и вы теперь продаёте книги, почему же вы нас не послушаете сейчас?

И тогда В. во всеуслышание сказал:

— Вы, Завацкие, постоянно занимаетесь критикой. Вам всё не нравится. Вы говорите, что хотите работать... вот посмотрите на Костю! Он единственный, кто встал со мной рядом. Кто сказал — да, я готов с тобой работать!

Он всё бросил и приехал ко мне, и работает вместе со мной. А вы только умеете критиковать. Вот вы бросайте всё, приезжайте сюда, как Костя, и тогда будете работать вместе с нами! Чтобы с нами работать, нужно здесь жить!

Потом было ещё что-то... Помню А., которая говорила с чувством:

— Как вы можете критиковать? Я потрясена! Вы что, хотите, чтобы у нас вообще ничего не было! Это такое счастье, что мы можем здесь собираться, встречаться... Что у нас такая дружба, такая любовь! А вы хотите всё разрушить! Ну и не будет ничего! Ни Саши не будет, ни общества!