Иеромонах Роман

Горная дорога. Она все выше, выше. Вряд ли и орлы так высоко подымаются. Им тут просто нечего делать. Захватывает дух. Мало того, что высота сумасшедшая — на самых опасных поворотах нет ограждения. И готовая корзиночка с цветами тоже неподалеку. Дорога все круче, круче. Повороты уже на 180 градусов. Колеса скользят по мелким камешкам. Непросто добираться до святителя. А ведь еще нужно возвращаться.

Монастырь Острог. Милость Божия! — въезжаем на ровную площадку.

Худой искушенец (полных что-то не припомню — ни монахов, ни иеромонахов) стучит в келью старшего. Вскоре нас ведут в маленькую пещерную Церквушку. Поем величание Святителю Острожскому, прикладываемся к его благовонным мощам. Искушенец ведет еще выше, в монастырский Собор. Подходим к ларчику-мощевику, прикладываемся к кистям рук страстотерпца, умученного турками. Благодарим приветливого искушенца. Упрашивает зайти на кофе, но у меня сейчас одно желание — поскорей добраться до матушки Земли.

Тою же дорогой петляем вниз. Верстах в трех — другая обитель. Заходим в неправославной архитектуры Храм, бегло оглядываем фрески — выходим. Старшая по кухне зовет покушать.

Сидим за длинными мраморными столами в продолговатой трапезной, покрытой современными фресками, слушаем матушку с увлажненными глазами (говорит о Косово). Никогда эта рана не затянется. В благодарность за странноприимничество поем «Се Жених грядет в полунощи» (единственное, что мы усовершенствовали в Сербии), оставляем кассету, откланиваемся.

Снова едем жуткой дорогой, с которой все — как на ладони, и дальние селения, и рядом стоящая Вечность. Утешает одно — пока летишь, можно успеть покаяться. Корзины с цветами еще раз напоминают о превратности земного бытия. Молча молимся. Наконец, достигаем относительно безопасного места.

Неожиданная встреча. Трое русских послушников, некогда — добровольцы. Воевали, кто в Боснии, кто в Косово. Узнав, откуда и кто мы такие — мгновенно теплеют. Садимся за цементный столик под раскидистой липой, начинаем разговор.

— Вы что-нибудь поимели после войны? — с военной прямотою спрашивает отец Антоний.

— Ничего, хотя обещали многое: квартиру, работу, — добродушно улыбается бывший офицер, — впрочем, — поспешно добавляет он, — где им что взять, они сами бедные.

— Вы тоже в офицерском звании? — спрашиваю у двоих.

— Нет, солдаты.

— Не могли бы рассказать о войне в Боснии, Косово?

— Грязная это была война, — ровным голосом отвечает послушник с рыжеватыми волосами и бородкой, — начало было идейное, а потом — делание денег. Погибли достойнейшие люди! Лучшие сыны Сербии шли на смерть в Косово. Жертвуя собой, старыми самолетами таранили врага.

— А в Боснии? Все было, все! — включается в разговор третий, крепкого телосложения послушник.

Узнаем, как свирепствовали хорваты, мусульмане, сдирая кожу с живых, рассекая на части православных сербов — детей, женщин, стариков.

— Больше мусульман зверствовали хорваты (сербы-католики), — спокойным голосом вставляет рыжеватый, — приходит крестьянин с поля — в печке — запеченный младенец. Как поросят запекали, — также спокойно добавляет он.

Вспоминаю игумению Симфору из монастыря Текергел (Румыния). В Швейцарии, на богословской конференции, где она находилась, был показан документальный фильм о войне в Боснии — даже фундаменты выкапывали у взорванных Храмов. Но особенно ее потрясли коробки с глазами сербских детей, коробки с детскими ушами, коробки с детскими носами.

Ребята видели многое — кровь, смерть. Они уже прошли полосу гнева, возмущения, удивления. Ничему уже не удивляемся и мы. Но тут узнаем гнусную изнанку боснийской войны.

— Захватывали города, — повествует тот же ровный голос, — много теряли людей, все напрасно: вскоре получали приказ оставить город.

— Почему? — наивно вопрошаю.

— Выкупали, — как на несмышленыша, взирают на меня добровольцы, — платили деньги и забирали город. Та же ситуация и с Косово. Его заранее продали.

Рассудок отказывается верить в непостижимую продажность верхов. Но серьезные лица моих соотечественников убеждают в правдивости услышанного.

Бедные сербы! Куда бежать, если это так? Хотя, что нового на этой земле? Не то же ль самое было и в Чечне?

Оставляю им кассеты, подписываю книгу. Выходим из-за стола.

— На вас здесь двойная ответственность, двойной спрос. То, что можно сделать сербу, вам нельзя — вы русские. Вы представляете Россию. Поклон вам от нее за то, что в сербских окопах вы отстаивали и ее честь.

Пытаясь сдержать слезы, кланяюсь этим родным людям. Вижу, как у всех тоже краснеют и увлажняются глаза.

На прощание помазываю Св. Елеем от Гроба Господня, благословляю, по-братски обнимаемся. Отъезжаем. Отец Антоний долго сигналит остающимся.

Не могу опомниться от жуткой информации. Вспоминаю косовских беженцев. Кому они оказались нужны? Их даже на митинг в Белград не пустили. Армия оставила монашествующих, мирное население. С тяжелым сердцем, но оставила. Кто сейчас в Косово? Патриарх, епископы, монашествующие — Церковь. Она осталась верной народу. И народ это понял: как в последнее убежище приходят люди в косовские обители, Храмы — куда им еще идти? (Почему-то всплывает изможденное лицо иеромонаха Мирона). Но долго ли простоят эти убежища, если все силы ада подымаются на войну с Православием? На пороге — Апокалипсис!

Возвращаемся из Черногории. Скорость неплохо бы и поубавить, но помалкиваю: нужно до темноты успеть в монастырь Милешево. Слушаем кассеты с сербскими песнями. Все они патриотические, но больше всех легла на душу — «Тамо далеко», с нею мы и колесим по Сербии.

Слава Богу, прибыли засветло. Но почему столько народу — некуда приткнуть машину.

Напротив монастыря за многочисленными столиками сидят, чинно покуривая, мужчины. За теми же столиками, также с сигаретами, чернеют рясами протоиереи. Паломники заняли все скамейки, группами прогуливаются возле монастыря, по внутреннему монастырскому дворику.

— Откуда столько людей? — недоумевает отец Антоний.

Недоумение рассеивается, когда заходим в Храм — Троеручица! Афонская икона из Хилендарской сербской обители. Ее обносят по всей Сербии. Вот и нам выпала Милость Божия приложиться к Чудотворному образу. У иконы дежурит священник в фелони. За нашими спинами тут же вырастает молоденький семинарист, пытается сделать все, чтобы мы чувствовали себя, как дома. Поясняет, что четыре сербских архиерея и греческий митрополит завтра будут совершать Литургию. Появляется чуть потерянный (от наплыва гостей) игумен. Приглашает в митрополичьи покои. Там, за круглыми столиками усаживаются трапезничать архиереи. Все стоя, весело благословляют русских паломников (грек протянул руку сидя). После благословения настоятель городской Церкви ведет в трапезную, где за заставленными столами сидят священники, матушки, дети. Как мы не противились — усаживают на самые почетные места. Расспрашивают кто, откуда. Говорить без переводчика — сводить разговор на примитивный уровень. Срочно меняю тему:

— Протоиерей Антоний, в 25 годин стал протоиереем.

Пожилые иереи удивляются, обсуждают, как сие возможно. Предлагают отцу Антонию сказать об этом митрополиту. А вот и он, легок на помине. Седой, высокий, простой в общении. Подошел, пошутил со священниками и тихо удалился.

Думаем, как бы незаметно удалиться и нам. Такой наплыв паломников — явно не до нас. Благодарим отца игумена, испрашиваем благословения у митрополита и потихоньку продвигаемся к выходу. Искушеньицы — Татиана и Надежда — перехватывают нас у машины, суют на дорогу фрукты, сласти, плацинту. Оставляем им святыню, помазываю — откланиваемся. Подошедший горбун Миланко просит о нем помолиться.

Господи, спаси их за доброту, открытость. Этого у них в избытке!

Отец Антоний гонит машину, хочет до темноты объехать разрушенный американцами мост. Долго мчимся объездами, спускающейся горной дорогой. Опасное место позади, можно не торопиться. Фары высвечивают табличку-указатель. До монастыря — 2 км. Сворачиваем в его сторону. Едем лесом в гору, многажды поворачиваем — упираемся в ворота св. обители.

Сретенский монастырь. Темно и поздно.

— Как начинали поездку в Сербию, — весело подытоживает отец Антоний, раскладывая сиденье, — так и заканчиваем. Ночь у монастыря заменяет все правило.

Смотрю на голубые искры светлячков, вдыхаю запах скошенного сена — лепо!

6 июля. Вторник. Просыпаюсь от постукивания било. Чуть погодя, в утреннюю дремоту вливается колокольный благовест. Нужно вставать. Идем умываться к монастырскому источнику. Матушки выгоняют овец. Удивляются, увидев нас. Узнав, откуда мы, приглашают покормить перед дорогой. Как всегда, сначала идем в Храм, прикладываемся к иконам, затем — в трапезную.

— Сколько годин в монастыре? — спрашивает отец Антоний улыбающуюся кормилицу — монахиню Нину.

— 19. В монастыре с 15 лет.

Да, на цифры здесь не скупятся. Мало монашествующих в Сербии, но это — монашествующие. Бог ведает их сокровенное, но то, что открывается нам — на высоте. Оставляю и здесь свою (уже предпоследнюю) кассету, иконки. Тепло прощаемся, выходим.

Двумя верстами ниже — Троицкий мужской монастырь. На небольшой лужайке, седобородый игумен в мокрой от пота белой рубахе косит траву. И здесь есть чему поучиться.

— Единственный народ! — чеканит отец Антоний, — единственный!

Едем по направлению к границе. В опаляющем, стоящем на распутье всех дорог городе ищем пошту. Звоним переводчице, просим передать благодарность игуменье, сестрам, профессору Недельковичу, писателям, всем, кто встречался в нашем паломничестве на этой многострадальной земле.

Сербская граница позади. Несемся болгарскими просторами. Прошу поставить нашу песню. Звучит подобие вальса. Красивый мужской голос проникновенно выводит:

Тамо далеко, далеко од мора,

Тамо е село мое, тамо е Сырбия.

Неугомонный мой водитель затих, а я, оглядываясь назад, почти выплакиваю на свой лад:

— Там моя Сербия!

6 июля 1999 г. Дорога Ниш — София

О Сербия! Душа моя готова

В дружине братской за свободу стать:

Кто разлучит нас от Любви Христовой,

Когда нас убивают за Христа?

28