Иеромонах Роман

— Свята людина — говорю, как мне кажется, на сербском.

— Вем, вем, — сияет иеросхимонах.

Записывает мой адрес, хочет приехать, посетить Старца.

— Приезжайте с переводчиком.

— Зашто? — смеется, — не трэба.

И в самом деле, нужен ли переводчик тому, кто общается на языке святости?

Монастырь Режевичи. Почтенного возраста архимандрит Макарий рад нашему появлению.

— Велий русофил! — характеризует его иеродиакон.

Старцу 80 лет. Из них 60 провел в монастыре. Живет один, без послушника, но, Слава Богу, помощники не оставляют. Очень тепло принимает, со слезами вспоминает, как светильник Сербии митрополит Николай благословил его на монашество. Неподалеку от дома, на травке, дети помогают женщине чистить большущих карпов: многодетная вдова с восемью своими чадами. Приходит помогать отцу Мардарию, и тот в русских традициях учит малышей подходить под благословение.

На прощание Старец дарит нам два благоухающих Крестика, открытки с видом монастыря, приглашает приехать еще, пожить.

Едем в Цетинье. На горной дороге, под нависающей скалой останавливаемся. Обозреваем лежащий далеко внизу город Будву. Зеленый рай.

— Велий Содом и Гоморра! — с ревностью Апостола Петра говорит иеродиакон.

Говорит с болью. Черногорец скорбит за свой народ.

Вечером прибываем в родной монастырь нашего проводника. Наспех кушаем в трапезной, идем в келью Святителя Петра слушать Малое Повечерие. Затем крутою, уложенною плитами тропою ведут нас на ночлег. Все дальше и дальше отходим от огней ночного города. Вот и келья.

Яркий язычок лампады не дает уснуть. Отец Антоний громко вскрикивает во сне, выдает длинную протестующую тираду и облегченно умолкает, чтобы через час вспороть ночную тишину очередным гневным монологом. Вспоминаю слова иеродиакона, думаю, как непрочно и здесь относительное спокойствие. Черногорцы не считают себя сербами. Все это состояние мины замедленного действия, которую в недалеком прошлом заложил Тито. Еврей по плоти, иудей по духу. Разделяй и властвуй. Принцип не нов. И поделил он сербов на хорватов, мусульман, черногорцев. Все они не хотят помнить свое сербское происхождение. Мусульманин, как заклятый, обречен оставаться мусульманином, ибо так в паспорте именуется его национальность. Разве ж национальность поменяешь? Даже если бы он и принял Православие, — все равно останется мусульманином. Православным мусульманином. Бред какой-то! Мусульмане и в Черногории дают себя знать. Пока православные систематически уничтожали себя абортами, они плодились и заселяли землю. Ныне их 20%. Много их и в государственном аппарате. Фитиль пока дымится, но рванет в любой момент. Та же ситуация в России. Ежегодно — десять миллионов абортов. И война не потребуется. В Псковской области есть чеченские селения. В Новгородской — целые деревни заселены выходцами из Средней Азии.

Москва, Петербург — все русские города изнывают от агарянского нашествия, дерзкие представители которого в большинстве своем не трудятся. Многие прибывают похищать людей, убивать, грабить, насиловать, обворовывать замордованный иудами-правителями обреченный русский народ. Никто и не скрывает, что Ереван — город армян. Баку — азербайджанцев, и т.д., и т.п. Но стоит заикнуться: «Москва — русским» — тут же хорошо отлаженная пятая колонна загнусавит с экранов телевидения, сортирных газет о русском национализме, фашизме. Ну и пусть гнусавят эти пси мнози! Русь уже спаслась! Нам бы только не отступиться, не отшатнуться верностью, ибо верного ничем не одолеть! Вставай, русский народ, вставай!

3 июля. Суббота. Служба началась в 5 часов утра. К концу Утрени прибыли паломники из Нового Сада. Молодые юноши, девушки образовали хор, который громко, четко звучал во время Литургии. На запричастном стихе запели о самарянке. Припев своеобразный:

— Эруда-эруда-да-да, радуйся, дево!

Монах Павел приносит на подносе чай, хлеб, мед. Чему-чему, а вниманию к путникам у них поучиться можно. В трапезную входит епископ Иоаникий — высокий сорокалетний аскет. Берет печенинку, стоя, притуляется к шкафу. Подымаюсь к нему:

— На Видовдан молодой человек из антикварного магазина подарил мне орден Св. Саввы. Можно ли мне, в память о Сербии носить?

— Може, може.

Но, дабы не превышать своих полномочий, советует обратиться к местному епископу.

В беседу включается монах Павел, говорит об истории этого ордена. Епископ с печенинкой (так и не дали скушать!) уходит к себе. Появляется улыбающийся иеромонах Лука, просит зайти в канцелярию. Там уже сидит преосвященный. Благожелательный отец Лука дарит нам брошюрки с описанием гостеприимной обители. Оставляю ему кассету, епископу — книгу. Тот удаляется и сразу же возвращается с керамическим Крестом и иконой.

— Иеромонаху-Крестоносцу — протягивает Крест.

— Протоиерею — икону.

— Хвала, хвала, — благодарим за прием. Благословляет служить в тех монастырях его епархии, которые мы хотим посетить.

Отец Антоний говорит, что перед дальней дорогой ему нужно день-два отдохнуть от машины, от постоянных перемещений. Предлагает в «Содоме и Гоморре» снять комнатку. Особо не упираюсь, так как совсем утонул в потоке впечатлений. Нужно уединиться, привести рукописи в порядок.

Плотная, с грубыми чертами лица домохозяйка в майке и шортах (Будва — город маек и трусов. Ловлю себя на мысли, что к женщине в брюках начинаю относиться с уважением — благотворное влияние Сербии!) показывает комнату. Отец Антоний договаривается о плате, и мы остаемся.

Вечером идем звонить на пошту. Путь лежит через многочисленные столики с зонтиками, карусели, прожектора, громыхающую музыку. Кто парочками, кто с детьми вертится на каруселях, сидит за столиками, прогуливается по ярко освещенной набережной. Никакой агрессии, ругани. Никто ни к кому не пристает. Хорошие спокойные лица. И, если бы не безудержное желание испить из чаши удовольствий, не полнейшее забвение Вечности, можно было бы порадоваться их жизни. Но можно ли радоваться красивой дороге, ведущей к обрыву?

В России проще — там налицо и пороки, и добродетели. Мало кто свои страсти приукрашивает культурным слоем. Здесь же, глядя на оголенных жителей всех возрастов, не понимаешь, то ли они достигли бесстрастия, то ли пресытились грехом.

Связь с Молдавией отсутствует. Отец Антоний нервничает, терроризирует весь переговорный пункт. Звонит по десяти номерам, раз пять подходит к невозмутимой телефонистке. Никто не возмущается, не протестует. Он тут как соло в немом оркестре.

Обратной дорогой идем вдоль моря. Смотрю на великое множество лодок, катеров. Все прицеплены с потрясающей прочностью — бантиками бельевых шнурков. На многих виднеются разной мощности моторы с бензобаками, рыбацкие сети. Меня это и удивляет, и радует: никто не искушается чужим добром, а значит Богоданная струя народа еще не иссякла.

— Сербы — первый среди народов! — рубит молдавский максималист. — Другого такого народа нет. Здесь нет криминализации общества, не привилась наркомания. Зайдите в Молдавии на дискотеку: все — аминь!

4 июля. Воскресенье. Сижу на улице, за столиком. Привожу в порядок записи. Белеющие известняком горные вершины притягивают грозовые тучи. Но, кажется, гроза пройдет мимо.

5 июля. Понедельник. Слава Богу, скоро выезжаем. Отец Антоний в последний раз пошел попрощаться с морем. Возвращается бодрый, просоленный долгим прощанием. Наскоро пьем чай. Хозяйка подает бумагу с адресом — зовет когда-нибудь остановиться у нее.

— Хвала, — киваем оба, хотя оба уверены, что здесь нам больше не бывать.

Направление — Цетинье, Подгорица. Оттуда повернем на монастырь Острог, где подвизался святитель Василий. С высоты орлиного полета гляжу на уже неблизкое море, на сливающиеся кровли Будвы. Поворачивая то влево, то вправо, отец Антоний словно вальсирует на машине. Указываю на часто встречающиеся у обочин корзины с живыми цветами — места гибели неосторожных водителей:

— Это и нам предупреждение.

Недовольно молчит. Цветов и в самом деле много, почти на каждой версте.

Подгорица. Столица Черногории. Жара невыносимая! За сорок в тени. Большинство мужчин ходит без маек, поблескивая потными шоколадными плечами. Автомобилей — как комаров на моем болоте. Скорей, скорей из изматывающего пекла.