Иеромонах Роман

— В начале века, — повествует профессор, — жил в этом местечке купец Василий Максимович. Случилось у него горе — умерла единственная двадцатилетняя дочь Вера. Неутешный родитель решил внести посильную лепту в обновление Храма. Пригласил художника Уроша Предича. И тот в итальянской манере расписал барочный иконостас. На левой стороне от Царских Врат купец велел изобразить Богородицу с лицом своей дочери.

Мы в ужасе от услышанного. Иная родительская любовь сродни проклятию. Но это еще не все. Чтоб никто не сомневался, что он повредился умом окончательно — повелел изобразить себя вместо Св. Николая Чудотворца. Послушливый или сребролюбивый живописец исполнил и это. Вскоре стены Храма пошатнулись, дали трещину.

После чаепития у побратима профессора подъезжаем еще к одной церкви. Нам открывает женщина с добрым лицом, в очках. Беженка из Словении. Слышу страшную историю: убили ее брата, троих племянников. Разрушили Церковь до основания, очистили место, засеяли травой. В ее селе хорватские школьники расстреляли своих сербских одноклассников. Одного ранили в ногу, довели до дома и на родном пороге застрелили. Много поведала женщина с заплаканными глазами, но разве вместишь людское горе в скупые строки?

— Что-нибудь успели взять с собой?

— Нет, — переводит профессор, — все оставили, дома, трактора, одежду — все.

— Дочь плачет ночами, — продолжает беженка, — мама, почему мы такие несчастные?

Гора Фрушка. Собственно это и не гора, а гористые лесные образования, таящие в себе скиты, монастыри.

Свято-Никольский монастырь. Начало XVI столетия. В Храме обретаем хорошо сохраненные фрески. Неожиданная радость: в гробнице — св. мощи мученика Феодора Тирона (без рук и ног) и правая стопа св. Феклы. Поем величание, прикладываемся.

Сидим за столиком с игуменом, священниками. Чернобородый, с залысинами, резким голосом убеждает, что дала Россия Сербии — Булгакова, Бердяева, Флоренского. Плохо, если только это Сербия приняла от России. Но громкоговорящий протоиерей чуть не обожествляет их:

— Булгаков, как все, переболел коммунизмом, он показал путь России.

— Далеко не все в России, — не выдерживаю, — хворали этой болезнью. Эти господа стали раздувать головушки раньше очищения сердца.

Оратор возбуждается, пламенно восхваляет фильм Тарковского «Андрей Рублев».

— Да как вы его смотрели? Грязь, дождь, никто за весь фильм не перекрестился, иконописцы только и ноют о деньгах — во Русь Святая! Мученика играет клоун, преподобный Сергий (кротчайший из людей!), с проклятиями изгоняет иконописца. Как неверующий, даже некрещеный, может отобразить Русь Святую? Он был идолопоклонником, поклонялся идолу «Кино», ради кадра шел на все, ради кадра сбрасывал лошадь с колокольни. Это ли не живодерство? Ради кадра заскакивали на лошадях в Храмы, гадили там. Храм всегда остается Храмом, осквернение — осквернением. Чем же он лучше татар? То, что этот фильм нашумел — говорит о бывшем страшном духовном голоде в России и у вас. Появись он сейчас — кто бы из нормальных стал восхищаться? Ваш кумир — карикатурист Святой Руси.

Все это я выдал, забыв о том, что побиваю воздух: без переводчика, как без языка. Профессор добродушно потягивает кофе, доволен живым общением.

— Милорад, — приветливо глядит собеседник, — молим в гости.

Прощаемся.

Гргетек. Монастырь Св. Николая. Послушница вводит в Собор. Художник обучался в Вене (нашел, где постигать духовность). Лучше б он нигде не обучался: светский мужчина, с прической, как из парикмахерской, держит Крест и Евангелие. Таким художник представил Святителя Николая. Фресок нет: край находился под гнетом австро-венгерской власти, которые запрещали каноническую иконопись, дабы сербы забыли свое прошлое. Входим в капеллу (в честь Рождества Пресвятой Богородицы). Здесь вид другой — сияют свеженаписанные фрески. К сожалению, лики исполнены примитивно. Еще капелла. В центре Храма — икона преп. Серафима Саровского, дубовый иконостас работы румынских резчиков.

Крушедол. Монастырь XVI века. Над входными дверями — фрески того же времени. В Храме первоначально написанные византийские фрески покрыты новой росписью в румынском стиле. Сохранилось все. Но почему-то история сохраняет не самое лучшее.

Дорога в Новый Сад. Следы бомбежек.

Заезжаем в дом, где живет семья пасечника. Немолодой уже внук показывает дом-музей своего знаменитого деда-пчеловода.

— Похож на Толстого, — сравнивает отец Антоний.

Мне это сравнение не нравится:

— Ни в коем случае! У него (пчеловода) такие добрые глаза.

Разглядываем старые дымари, толстенные восковые круги, ульи-храмы, пожелтевшие почетные грамоты, — выходим к огромной липе, корни которой взбугрили, разорвали некогда ровно уложенные мостовые кирпичи. В доме, за кофе, хозяйка показывает старые альбомы.

Патриаршая резиденция (после переселения сербов).

Сидим в покоях епископа Василия. Черноволосый, черноглазый, живо поблескивая очками, приглашает послужить с ним на Видовдан.

— Национальный день Сербии, — поясняет профессор.

— У отца Романа назначена встреча, — на румынском обращается отец Антоний.

Он доволен: епископ знает румынский, переводчик не нужен.

— Я беру это на себя, — говорит Неделькович.

Епископ тут же набирает номер Союза Писателей, просит к телефону журналиста. Не люблю переправлять намеченное ранее, втайне надеюсь, что объявление уже дано.

— Все хорошо, — успокаивает профессор, — встречу перенесли.

— Езжайте обустраивайтесь в Гргетеке, — благословляет епископ, — я предупрежу отца Досифея.

Гргетек. Игумен Досифей. Сорок лет, а борода уже белая. В 15 лет пришел сюда. И вот уже 25 лет он здесь восстанавливает древний монастырь. Двадцать лет подряд ежедневно совершает Божественную Литургию. Да, это монах.

— Их мало, но они все в тельняшках, — смеется отец Антоний.

Современную поговорку пытаюсь перевести игумену. Тому непонятно, «зашто» ценятся тельняшки. Сербский Иоанн Кронштадтский. Очень любит Россию, бывал в Троице-Сергиевой Лавре, Дивеево, Оптиной пустыни, Суздале. Кротко улыбается:

— Я только телом серб, душой я русский.

На голове у него русская скуфья (не греческая плоская, как повсеместно), четки. Сетует, что нет времени пошить русский подрясник.

25 июня. Пяток. В 5 часов утра начало службы — полунощница, часы, Литургия. После Храма хотел немного отдохнуть, приготовиться к встрече, но моему молдавскому Вергилию (по определению профессора) срочно нужно куда-то нестись. Кружим по Фрушкиной горе. Поваленные деревья, огромные воронки. Бомбили и здесь, хотя кроме леса, монастырей, крестьянских поселений ничего тут нет.

Монастырь Раковац. XVI век. Находится в стадии восстановления. Игумения Гавриила уже в годах, живая, общительная, показывает Храм с современным иконостасом. Как водится, угощает кофе, приглашает остаться, пожить.

— Молим на Славу Храма, — приглашает на Престольный праздник.

— Когда Слава? — интересуется отец Антоний.

— 14 июля. Дан (день) Космы и Дамиана.

Монастырь Беочин. XV век. Пожилая монахиня открывает Храм. Здесь пребывают мощи святителя Варнавы. В 1063 году (дата сомнительна: сам перевел со слов матушки) его хиротонисали во епископа Сарайского. Отслужил только одну Литургию: был арестован усташами, его истязали, предали мученической кончине — отравили.

Монашеская трапезная. Игумения Екатерина (знала Иустина Поповича) сидит в простом платке, черном платье приказывает нас покормить. Бурные наши отнекивания не принимаются. Входят насельницы — одна другой старше. Некоторые в монашестве 50 — 55 лет. И ни одной искушеньицы. Просят прислать сюда послушниц из Молдавии, России. Обещаем передать их просьбу. Благодарим за хлеб-соль. Все насельницы собираются в трапезную. Раздаю иконки, помазываю маслом от Гроба Господня. Радуются, как дети. Поют на церковно-славянском «Христос Воскресе». С пением, под колокольный звон, провожают до ворот.

— О как выпроваживают, даже с колокольным звоном, — говорю отцу Антонию.

Тот смеется. Игумения показывает повреждения от бомбардировок. Срывает цветы, дарит на прощание. Сгрудились, как овцы, чающие заклания.

— Оставайтесь с Богом! — крещу всех из машины.

Дружно машут руками.

Выезжаем на вершину горы.

— Ваше место, — улыбается отец Антоний, — любите обозреваемость.

По обочинам, под вековыми цветущими липами стоят грузовые машины. Кузова служат фундаментом многочисленным ульям (поставлены вплотную, в несколько этажей). Слушаю пчелиный гул. Их тут больше, чем комаров в моем болоте. Здесь же, в стеклянных банках, выставлен на продажу мед.