Страница 131 из 185
Несмотря на гигантские кровопускания гражданской войны и массовых репрессий, Россия упорно отторгала строителей «светлого будущего». Большевистская верхушка прекрасно понимала, что только насилие может обезпечить ей политическое будущее. И в помощь террору на этом пути она призвала искусственный голод, масштабы которого, превышая всякое человеческое разумение, позволяли решить сверхзадачу момента - парализовать ужасом огромную страну, лишить оглушенный невиданным бедствием народ воли к сопротивлению и физической возможности противостоять творимому злу.
«Ссылки большевиков на неурожай столь же безсовестны, как и все прочее, исходящее от советской власти, - писал Жевахов. - Голод был вызван умышленно, и это видно из того, что население вымирало от него в наиболее цветущих и плодородных губерниях, и тем сильнее, чем выше были Урожаи. И это потому, что чем выше были урожаи, тем сильнее советская власть грабила население, лишая его даже семян на обсеменение полей.
Вызван был голод следующими причинами: а) истреблением помещиков и уничтожением крупного землевладения; б) социализацией земли и непомерными налогами, что сразу 517 же сократило посевную площадь более чем наполовину; в) открытым грабежом хлеба путем насильственного захвата его для нужд Красной армии, что вызвало повсеместно массовые восстания, подавляемые самыми безпощадньши мерами и сплошным избиением беззащитного и голодного населения; г)
вывозом хлеба за границу в количестве, обрекавшем население на голодную смерть»4. Третьим способом борьбы с народом, которую последовательно и упорно вело советское правительство, стали жесточайшие гонения на Церковь, гонения на святыни народные, оказавшиеся возможными, в свою очередь, лишь благодаря повсеместному террору и голоду. Общеизвестно страшное по своему цинизму письмо Ленина членам Политбюро, в котором он отмечает, что покончить с сопротивлением «черносотенного духовенства» можно именно «сейчас, когда царит повсеместный голод», и единственный способ для этого - «расстрелять как можно больше» представителей церковной иерархии.
«Забыты и попраны заповеди Христовы о любви к ближним, - обличал богоборцев Патриарх Тихон, - ежедневно доходят до нас известия об ужасах и зверских избиениях ни в чем не повинных людей, виновных разве в том, что честно исполняли свой долг перед Родиной, что все силы свои полагали на служение благу народному. И все это совершается не только под покровом ночной темноты, но и въявь, при дневном свете, с неслыханной доселе дерзостью и безпощадной жестокостью, без всякого суда и с попранием всякого права и законности...
Все сие преисполняет сердце наше глубокою болезненною скорбью и вынуждает нас обратиться к таковым извергам рода человеческого с грозным словом обличения и прощения... 518 Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело: это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей, загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной»5.
От ста тысяч дореволюционных священников уже к году осталось всего сорок тысяч. В этом жутком состоянии антиправославного террора страна находилась непрерывно, год за годом. Как только в очередной раз выяснялось, что Россия быстро, несмотря ни на что, залечивает раны братоубийства, репрессий и голода, вовсе не собираясь отрекаться от веры предков и своей великой судьбы, власть вновь и вновь - расчетливо, цинично и безпощадно - ввергала народ в очередную кровавую мясорубку - будь то «коллективизация», «ежовщина» или «безбожная пятилетка».
Все это сопровождалось безудержным шабашем русоненавистничества, безраздельно царившего в кремлевских верхах и агитационно-пропагандистском аппарате партии. «Будь проклят патриотизм!» - этот лозунг Троцкого яснее всего определял официальное отношение власти к собственной стране. Все большевистские вожди наперегонки хаяли русский народ, как будто это был побежденный, но все еще опасный враг*.
Зиновьев призывал «подсекать головку нашего русского шовинизма», «каленым железом прижечь всюду, где есть хотя бы намек на великодержавный шовинизм...» Бухарин разъяснял соотечественникам: «Мы, в качестве бывшей великодержавной нации, должны поставить себя в неравное положение в смысле еще больших уступок национальным течениям» и требовал поставить русских «в положение более низкое по сравнению с другими»8.
«Решительная борьба с пережитками великорусского шовинизма является первой очередной задачей нашей партии», -провозглашал Сталин, как бы подводя итог всей этой вакханалии . И многочисленные проворные помощники спешили реализовать очередное гениальное указание вождя. Академик Покровский - главный историк страны - требовал запретить само понятие «русская история»: как реакционное. «Русь! Сгнила? Умерла? Подохла? Что же!
Вечная память тебе», - кликушествовали пролетарские поэты (Александровский), выполняя свой «интернациональный долг»9. В отношении православия позиция властей была еще более Жесткой. Один из соратников Дзержинского, чекист Рогов --- *Страшно подумать, но для многих из них это действительно было именно так, причем вполне осознанно. 619 записал в своем дневнике: «Одного не пойму: красная столица и церковный звон? Почему мракобесы на свободе?
На мой характер: попов расстрелять, церкви под клуб - и крышка религии»9. В 1928 году Сталин, начиная коллективизацию, жаловался в одном из своих интервью на «реакционное духовенство», отравляющее души масс. «Единственное, о чем надо пожалеть, - сказал он, - что духовенство не было с корнем ликвидировано». «Жалоба» «великого пролетарского вождя» была, конечно, услышана.
В 1932 году была объявлена «безбожная пятилетка». К 1936 году планировалось закрыть последнюю церковь, а к 1937-му - добиться того, чтобы имя Божие в России вообще перестало упоминаться. Время, если и вносило коррективы в эту кощунственную кампанию, то лишь меняя обвинительную терминологию. Расстреливали же одинаково рьяно и быстро: в 1919-м - просто так или за «контрреволюцию», в 1937-м - за организацию, скажем, «церковно-фашистского центра»*.
Казалось, ничто уже не спасет Россию от медленной, мучительной смерти -равно физической и духовной. Но Господь судил иначе: страшное потрясение новой великой войны в очередной раз - вопреки всем человеческим расчетам - изменило русскую судьбу. НАЦИОНАЛ-БОЛЬШЕВИЗМ СТРОГО говоря, советская власть никогда не была монолитной. Причем, это касается самого ее содержания, а вовсе не только скорпионьих междоусобиц «рабоче-крестьянских» кремлевских владык.
Дело в том, что прямое порабощение народа - предприятие в России практически невыполнимое, поэтому методы непосредственного насилия сочетались у большевиков с активным идеологическим, агитационным воздействием. Для прикрытия своего губительного содержания такая идеология неизбежно должна драпироваться в одежды человеколюбия. Притом, чем более жестокой и человеконенавистнической становилась она в своей реальной повседневной практике, тем более «возвышенной», «идеальной», запредельной должна была быть ее официальная, пропагандистская цель.
Именно так - используя псевдомессианские мотивы «последнего и решительного боя», спекулируя на естественном --- *21 сентября 1937 года Особой тройкой областного управления НКВД в Нижнем Новгороде по такому обвинению был приговорен к расстрелу митрополит Нижегородский Феофан (Туляков). Вообще же, только за один этот год исчезли без следа 35 русских архиереев, сгинув в кромешных недрах НКВД и ГУЛАГа.
520 многовековом стремлении людей к «царству всеобщего братства и справедливости», разрушителям удалось обольстить русский народ, замутить и исказить его исконное христианское самосознание, искалечить и растлить соборную душу России, привычно, легко и быстро откликавшуюся на всякий мессианский зов. Народ согрешил, поверив лукавым вождям и лживым пророкам, - он поддался дьявольскому соблазну: собственными усилиями, без Бога построить «рай на земле».
Только такая великая, всемирная, абсолютная цель могла в какой-то мере оправдать в глазах русского человека те неимоверные жертвы, которые год за годом требовала от него «пролетарская» власть. Только поверив, что все они необходимы для достижения окончательного, вечного мира и «всечеловеческого братства», мог русский человек, скрепя сердце, согласиться на утерю своих привычных ценностей.