Страница 3 из 18
Вместе с игуменом Варнавой братья всю свою монашескую жизнь провели в подвигах. В молодости старец Каллиник столярничал и занимался другой физической работой, разумеется насколько позволяли силы. Жизнь его — есть ярчайший пример послушания и самопожертвования, поскольку он никогда не делал то, что ему нравилось или того, в чем обычно проявляется наш эгоизм.
Всегда погруженный в работу старец одно лишь имел занятие: непрестанно творить молитву. Это «втайне» исследование помыслов и было предметом его постоянной заботы. Отец Каллиник никогда ни с кем не спорил, никогда не укорил другого брата, но, напротив, с отеческой любовью и терпением обучал более молодых правильной монашеской жизни. Никто не помнил, чтобы он когда нарушил устав монастыря, или не пришел на какую-нибудь из совершавшихся ежедневно служб, или опустил что-то из своего правила.
Где бы ни находился этот блаженный старец, везде он являл собою образец душевного мира и спокойствия. Настолько он был тих и молчалив, что мог не разговаривая провести целую неделю и поэтому приходившие в монастырь думали, что он — немой. А на самом деле старец «беседовал втайне с Тем, Кто проникает в сокровенное человеков». Когда же отец Каллиник состарился и мог едва передвигаться, то и тогда он не хотел оставаться без дела, но занимался тем, что очищал от шелухи зерна или исполнял, другую, подобную работу.
Имея такую любовь к Богу и ревность, блаженный старец Каллиник безмятежно прожил свою жизнь, заслужив одновременно и уважение как член Священного Собрания Монастыря. Этого любителя безмолвия отличали еще и безпримерная простота и нестяжательность. За те девять лет, что я, убогий, провел там, ни разу не помню, чтобы видел на нем новую или хотя бы праздничную одежду, какую надевали мы, все прочие.
Напротив, одежду он носил всегда дырявую и ветхую, а на другой, сменной, было столько заплат, что нельзя было и понять, из какой материи она сделана. Помню, после его кончины, нас позвал его брат, настоятель монастыря отец Варнава, чтобы показать нам «богатства» старца и его убогую келью, в которой, казалось, никто и не жил никогда. Единственное, что мы увидали во множестве, так это клопов, в сгнившем соломенном матрасе.
И тогда тронутый этим со слезами на глазах наш настоятель сказал со скорбью: «Вот, отцы, богатство брата Каллиника!» Их родного брата Григория я не застал, поскольку он скончался раньше; да и он был славная отрасль того же корня. БЛАГОЧЕСТИВЫЙ ДИОНИСИЙ МЛАДШИЙ Э тот преподобный старец Дионисий был точной копией обновителя монастыря, от которого унаследовал и само имя.
В раннем детстве он лишился отца, но, благодаря матери, которая была замечательным человеком, Дионисий и его брат Стефан, также вслед за ним ставший позднее монахом, получили очень хорошее воспитание. Весьма немаловажен для того времени факт, что будущий старец имел также и диплом учителя. Когда Дионисий пришел к старцу (отцу Дионисию — прим. пер.)
, чтобы принять постриг, он еще не закончил учиться. Но рассудительный старец отослал его вместе с рясой обратно для завершения учебы. Познав тонкости монашеского жития, Дионисий младший одновременно научился от своего мудрого старца и искусству иконописи, считаясь впоследствии одним из замечательных и крупных иконописцев, пользовавшихся большим успехом.
Но что нам сказать об этом прославленном подвижнике и продолжателе отеческих традиций, скрывавшем под таинственным покровом молчания и тайного делания всю свою жизнь, и которого все дела запечатлены венцом добродетелей — смиренномудрием? Он был приучен и ревностно следовал основному принципу монашеского делания «работать втайне» и мы, ничтожные, замечали, какое удовольствие ему доставляло «тайное» исследование помыслов и незаметное для многих совершенствование в святости.
Я не могу припомнить, когда точно он привел в монастырь своего родного брата Стефана, но было совершенно ясно, что он неустанно заботился о том, чтобы научить его монашескому житию, почему Стефан всегда и находился при нем, в особом помещении. То усердие, благочестие, скромность, уступчивость, смиренномудрие и литургический настрой, что были свойственны иеромонаху Стефану, свидетельствовали об отеческой заботе и попечении преподобного старца Дионисия.
Для других братьев, и особенно для более молодых, он являлся солью и светом. Под влиянием тихого и кроткого старца менялись и другие отцы, а при возникавших недоразумениях одного только его присутствия и ласковых слов было достаточно, чтобы все успокоились. Как тень следует за любым телом, которое ее отбрасывает, так и здесь этого старца сопровождали кротость, простота и мир.
Слова одного из блаженств, произнесенные Господом: Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими (Мф. 5; 9), полностью подходят к отцу Дионисию, настолько, насколько эту заповедь человек может исполнить. Никто не помнит, чтобы его видели когда-нибудь встревоженным или чем-то обезпокоенным, либо говорящим грубо и резко. Но напротив, его слова, нрав, да и вообще все поведение в целом, были подобны миру и благоуханию Христову.
А как он умел утешить и «умастить», согласно изречению, нас, молодых, словами из Священного Писания и толкованиями на них. Как-то раз я совершил что-то по неосторожности, а скорее по юношеской неопытности и желанию выказать себя. Он подошел ко мне, по-отечески улыбаясь, и с любовью кротко сказал чему нас учит Павел по Священному Писанию: Посему и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех, и с терпением будем проходить предлежащее нам поприще, взирая на начальника и совершителя веры, Иисуса... (Евр. 12; 1-2).
Кроме тех добродетелей, что были у всех на виду, его отличало и то, что он пребывал буквально в плену бодрствования и внутреннего созерцания. Целыми часами старец мог сто- ять неподвижно, находясь в это время в состоянии восхищения в областях тайных и удаленных от обычного человека. От него часто исходило тонкое духовное благоухание, свидетельствовавшее о присутствии Божественной благодати и обнаруживавшее перед теми, кто знал об этом, что он за человек.
По этой самой причине отец Дионисий не задерживался долго на одном месте. Он был также весьма воздержен в пище, и никто никогда не видел, чтобы старец ел что-то вне трапезы, в которой он также проявлял воздержание. Отец Дионисий никогда не вкушал скоромного, а самое большее, что он позволял себе, была пища с маслом в тот период, когда не было поста.
Во дни тех старцев в монастыре дозволялся добровольный пост. К службам старец всегда имел великую ревность, а когда не пел, то становился в отдалении и молился почти всегда с закрытыми глазами, было только видно иногда, как шевелились его губы. Выражение лица, одно его присутствие представляли собой духовное зрелище. Сердце старца, исполненное божественной любви, распалялось ревностью по Богу, и ничто не могло отвлечь его устремленный к Богу ум.
Отец Дионисий никогда не говорил лишних и безполезных слов, но лишь то, что касалось дел монастыря или на какую-нибудь духовную тему, имея в виду наставить и поддержать собеседника. А вообще обычно он молчал. Имея неразлучным своим спутником нестяжание и «нищету», старец не приобрел ничего от принадлежащих веку сему, как и бывшие до него отцы, кроме простой и скромной одежды.
Со свойственным ему смиренномудрием старцу удалось неприметно, а следовательно в безвестности, прожить всю свою жизнь: неизвестным для многих, но известным Одному Тому, Кого возлюбил с самого детства и Кому ревностно следовал. Моя попытка в общих чертах внешне описать жизнь этого поистине богоносного и богодухновенного старца скорее умаляет его образ.
Ведь что можно сказать об «избранном сосуде» (Деян. 9; 15), в котором «смертное поглощено жизнью» (2 Кор. 5; 4), а каждая мысль и действие направляются «умом Христовым»? После смерти преподобного Варнавы, уступая оказываемому на него давлению, отец Дионисий восприял игуменство, но жить ему оставалось уже недолго. Неусыпные заботы, связанные с тяжелым пастырским трудом, еще более стали утомлять находящегося уже в глубокой старости отца Дионисия и, таким образом, исполненный днями и добродетелями, он преселился в вечность.
В воскресенье святых отцов Первого Вселенского Собора старец был на всенощном бдении, затем причастился Святых Тайн и, изнемогая от усталости, удалился в келью. Чуть позже его пособоровали и во второй половине дня он мирно предал душу Господу. Это случилось в 1951 году. РОДНЫЕ БРАТЬЯ СТАРЦЫ ПАИСИЙ И ДАМАСКИН Д остойный для подражания пример строго монашеского жития нам оставили боголю-бивые родные братья Паисий и Дамаскин, которые никогда не были на Афоне, но учились со всей ревностью у ног бывших афонских отцов.