Страница 4 из 18
Родом они происходили из Арадиппа, небольшого городка близ Ларнаки на Кипре. Их отец, священник, оставил после себя у прихожан светлую память как замечательный духовник и служитель Господень. Он отличался строгостью жизни и даром духовного рассуждения. Если древо познается по плодам (Мф. 7; 20), то мы не ошибемся, полагая эти добрые ростки близ корня.
Паисий был старше не только по возрасту, но и также предшествовал своему брату Дамаскину добрым почином. Первым оставив дом, по слову Писания, устремившись во дворы Господни (Пс. 83; 3), Паисий рано присоединился к малочисленной тогда братии Ставровунийской обители, и, как мне кажется, застал еще ее первого строителя. За то, что Паисий скрыл от Дамаскина свое намерение стать монахом, тот разгневался на него и долгое время с ним совсем не общался.
Позднее их отец, предвидя духовное преуспеяние братьев, стал уговаривать Дамаскина посетить своего брата в монастыре и снова соединиться с ним. Мягкий по характеру Дамаскин послушался отца и пошел в монастырь, откуда уже более никогда не возвращался в мир, но пребывал там до конца жизни, имея один и тот же помысл с единодушным ему братом Паисием, и вместе с ним славил святой своей жизнью Бога.
Всеобъемлющая Божественная благодать, привлекающая к себе своих, «немощная врачующая и оскудевающая восполняющая»1 приняла в свое лоно непостыдных делателей правды, родственных по крови, одинаково мыслящих и сходных жизнью, которая была яркой страницей на небосклоне нашей Церкви. Да и я, ничтожный, в свою очередь, не скрою, что получил в самом начале своего пути от этих двух делателей добродетели большую пользу, поскольку видел, как все их внутреннее естество трепещет, распаляемое огнем божественной ревности, проистекавшей от их неустанных трудов.
И это все несмотря на то, что они уже оба находились в преклонном возрасте, когда ревность обычно угасает. Между этими подвижниками, с успехом проходившими монашеское поприще, было установлено своего рода священное состязание, чтобы у них ни в чем не было недостатка (Тит. 3; 13), и поэтому они использовали любой предлог и повод к законному подвигу, чтобы, по благодати Христовой, сокрушить в себе ветхаго человека (Еф. 4; 22. Кол. 3; 9).
На первом месте у них были послушание и повиновение, и благодаря этому более простой и беззлобный Паисий пламенел огнем божественной любви в такой степени, что, казалось, пребывал вне себя и забывал о боли и усталости, а более серьезный Дамаскин имел соответственно дар слез и смирение. О , воистину блаженная двоица, единомысленная и единоревностная!
Сколько раз, когда я мучился по причине юношеской неопытности, вы учили мое ничтожество своим примером. Порой в храме, когда блаженный Дамаскин пел или читал (в основном предначина-тельный псалом), от слез, что находили на него в это время, он не мог продолжать. Любое проявление непослушания было для них чуждо и неприемлемо. А блаженному Паисию, ко- -- 1) Из молитвы на хиротонии.
торый даже в то время, когда был уже стар и согбен от постоянных трудов, были незнакомы праздность и отдых. Сей благословенный муж постоянно держал внутреннюю молитву, и она усиливала в нем жажду Того, Кто призывает к Себе «труждающихся и обремененных» (Мф. 11; 28), чтобы ему, в какой бы час его ни призвали, быть всегда на месте и не отлучаться ни под каким предлогом.
Будучи молодым, отец Паисий работал за пределами монастыря в поле вместе с рабочими, собирал урожай, ухаживал за скотом, занимался погрузкой и разгрузкой, а позже, в старости, в самом монастыре трудился в пекарне, и вообще, в любом месте, где требовался труд или была какая грязная работа, неприемлемая для других, он с радостью ревностно и молча брался за нее, увлекая всех своим благочестием.
Но самую большую ревность и усердие он проявлял к церковным службам. Никогда отец Паисий не уклонялся и не избегал чтения и пения в храме, независимо от того, что нужно было петь или читать. Не обращал он также внимания при этом и на свою усталость. Он читал как малое дитя без устали и с усердием часы, кафизмы и другое, что положено уставом, а также и во время трапезы, никогда не считаясь со своим возрастом или положением, которое занимал, будучи одним из первых старцев в монастыре.
Когда старец удалялся в келью, то, если не чувствовал необходимости в небольшом отдыхе, брал в руки книгу и, читая, всегда проливал теплые слезы. Едва услышав одно лишь имя Пресвятой Богородицы, или увидев Ее икону, он забывал всего себя, его влекло к Ней, охваченного любовью, и, как малое дитя, он с такой силой лобызал эту икону, что звук лобзания можно было услышать с большого расстояния.
Как возможно описать или понять душу, пригвожденную страхом Господним, которую уязвили стрелы божественной любви и соделали «алчущей и жаждущей» Господа Иисуса? (Мф. 5; 6). Вывод пусть делают те, кто имеет опыт, кому Божественная благодать Преображения отверзла очи и познали они действие Божественных Таинств и что любящим Бога... все содействует ко благу (Рим. 8; 28).
Между блаженными этими братьями было благородное состязание, и то, чего не было у одного, было у другого. Нестяжательность и совершенная «нищета» старца Дамаскина, казались многим невероятными, в чем я сам воочию неоднократно убеждался. У него не было даже самого необходимого для жизни. Ряса и камилавка, которую надевал в церкви, — вот и все.
Он брал только то, что было совершенно непригодно для пользования. В келье его никто не смог бы жить. Его кровать была настолько старой и разбитой, что никто другой не смог бы на ней спать. Кроме сломанного табурета и рваных тряпок вместо коврика у него в келье ничего не было. Эта келья или скорее «поприще» этого подвижника до сих пор живо сохраняется в моей памяти и, если бы я собственными глазами не видел, что он там жил, я бы не поверил, что человек может жить в таких условиях.
Как один из старейших монахов, отец Дамаскин в течение всей жизни участвовал в административной деятельности монастыря. «Пустынным неустанно божественное рачение бывает, мира сущи суетнаго кроме»1 . Подобная ревность и любовь к Богу этих блаженных старцев может быть объяснена только сверхъестественным состоянием, в котором они пребывали. Находясь в глубокой старости и весьма сухие телом, они отличались такой жертвенностью и усердием к любой работе, что мы, молодые, недоумевали, ощущают ли они вообще на себе действие законов природы.
Справедливо говорит великий Иоанн Синаит: «Тот, кто победил тело, победил естество, а кто победил естество, тот стал поистине превыше естества». Здесь также подходит и следующее: «Пустынным живот блажен есть божественным рачением воскриляющимся»1. -- 1) С тепенны, глас 1-й, первый антифон. РОДНЫЕ БРАТЬЯ СТАРЦЫ МАКАРИЙ И ФЕОДОСИЙ Е ще одна хвальная двоица родных братьев?
старцы Макарий и Феодосии, были знамениты в этом монастыре, живя согласно святоотеческому преданию. Они пришли сюда также в молодом возрасте, и, имея достохвальную ревность и добрую совесть, содействовали росту и укреплению монастыря. В особенности отличился первый, Макарий, всю жизнь занимавший должность секретаря и эконома. Благодаря своей безупречной службе он буквально спас монастырь от неприятностей экономического и юридического порядка.
Не желая, чтобы монастырь содержался на пожертвования верующих, поскольку это влекло за собой невыносимые обязательства, отцы решили заняться сельским хозяйством. Многие имели соответствующий опыт, поскольку происходили из сельской местности, а кроме того, были подходящая земля и средства. Но, к сожалению, в это дело вмешались и некоторые легкомысленные миряне.
Сверх того, по причине политических безпорядков, вызвавших экономический кризис, в результате финансовых операций образовались огромные долги. Чтобы их погасить, нужны были средства, которых у монастыря не было, а ростовщики были в гневе. Многотрудный подвиг по погашению долгов принял на себя благочестивый старец Макарий. По благословению монастыря он поехал в Америку, где обратился к представителям греческой диаспоры, в результате чего собрал для уплаты долга огромную сумму.
Исполнив со знанием дела и страхом Божиим этот священный долг, не поправ совести и оставшись верным своему монашескому званию, после двухлетнего пребывания в чужой стране старец вернулся в монастырь, где снова приступил к несению своего послушания. Превосходный певчий, знаток византийского пения и устава монастыря, он всегда пел в хоре во время долгих монастырских служб.