Страница 90 из 110
Мы уже отмечали, что к концу ХГѴ в., когда за этими церковными компартиментами закрепляются новые литургические функции55, пространство диаконника получает статус придела для проведения особых поминальных действ56. Потребность в таких помещениях в это время стала необходимой в связи со сложением на Руси целой системы коммемораций и оформлением монастырского правила поминовения усопших57. Поминальные богослужения, панихиды и литии, которые ранее происходили в нартексе и притворе, стали требовать в монастырских храмах - в силу большого числа обрядов, канонов и молитв по усопшим, часто связанных с литургией38, - отдельного помещения для их проведения. Оформление богослужебных функций южной апсиды, таким образом, обязано отмеченным нововведениям. Самое раннее свидетельство об определенном ее назначении относится к деяниям Стоглавого Собора (1551), который называет южное отделение «кутейником», связывая с ним место проведения заупокойных служб, принесения кутии, чтения канонов за здравие и за упокой59. Однако, на наш взгляд, в эпоху позднего средневековья эти функции были лишь закреплены канонически, связь же южной апсиды с поминальными обрядами кажется более древней. Сам факт воз-
Рис. 5. Фреска южной наружной стены собора Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря над захоронением св. Мартиниана. Дионисий, 1502 г.
никновения в этом храмовом компартименте придельных алтарей мог вытекать из практики служения здесь заказных заупокойных литургий и проведения панихид, известных уже с XII в. из посланий митр. Никифора и архиеп. Нифонта60.
Ярким примером такого придела является южный Никольский придел собора Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре, который сразу задумывался и использовался как поминальная церковь, соединенная с усыпальницей св. Мартиниана, игумена и второго (после прп. Ферапонта) основателя монастыря, захороненного у южной стены диаконника. О первоначальности этого замысла свидетельствует наружная фреска южного фасада, выполненная иконником Дионисием одновременно с росписью храма в 1502 г. и представляющая собой надгробную композицию, по длине точно соответствующую раке святого01. В центре ее был изображен тронный образ Богоматери с Младенцем (ныне утраченная часть), которой поклоняются архангелы, ошую предстоит свт. Николай, и по сторонам - коленопреклоненные Мартиниан и Ферапонт. Характерно, что Мартиниан (в миру и схиме Михаил) изображен одесную - справа от Богородицы, у ног своего небесного патрона, архангела Михаила, и напротив своего предстателя - свт. Николая, обращенного к образу преподобного и соответствующего посвящению находящегося прямо за ним престола. Состояние сохранности фрески южного фасада, как неоднократно отмечалось в литературе, указывает на то, что она находилась в закрытом помещении62.
Все это подтверждает не только существование над погребением Мартиниана палатки-усыпальницы (возможно, деревянной), но и непосредственную связь последней с расположенной за южной стеной собора поминальной церковью. Рака поставлена у стены Никольского придела и соотнесена с его фресковым декором: прямо за ней изображена сцена «Перенесение нетленных мощей святого», внушавшая лежащему под ней игумену Мартиниану надежду на будущее воскресение во плоти. Посвящение примыкавшей к захоронению придельной церкви свт. Николаю и иконографическая программа ее декора, исполненная самим Дионисием, говорят об особой важности этого маленького церковного помещения: как кажется, именно в нем творились поминальные службы по первым игуменам монастыря Ферапонту и Мартиниану, а также заказные службы по ктитору всей постройки ростовскому архиепископу Иоасафу. Выделенные в пространстве перед южным алтарем и помещенные в пандан друг другу сцены «Успение Николы» и «Перенесение его мощей» вторят словам «Повести о погребении Николы», один из списков которой соответствует времени создания росписи: «Иже напишеть глаголы моего успение или образь испишешь моего окроплениа, утвръди его в православней твоей вере, даруй ему множьство премудрости и разума Духа Святаго, даруй въсем пищу райскую на страшнемь дни въздаа-ниа Твоего праведного» (выделено мною. - И.Ш.)63.
Столь же прямым ответом на текст «Слова о хождении и погребении» («Л кто напишет слово моего житиа или напишет
кто образ моего подобий, уподоби их, Господи, во православней христи-яньстей вере... и дай... пищу райскую на страшнем дни суда твоего праведного»64) выглядят многие изображения свт. Николая. Прежде всего это деисусные композиции с его образом. Например, фреска западного аркосолия южной стены церкви на Протоке в Смоленске (рубеж ХІІ-ХІІІ вв.), где святой изображен в пандан Богородице65. По-видимому, надгробным был задуман образ Николая в росписи церкви Георгия в Старой Ладоге (поел. четв. XII в.), выделенный монументальным арочным сводом66. Расположение фрески на северном склоне вблизи сцены Страшного Суда на западной стене позволяет рассматривать ее как своеобразное воспроизведение формы и декора аркосолия. (При археологических исследованиях под ней действительно были найдены остатки погребения)67. Следует обратить внимание, что образ написан над квадратной нишей, которая могла служить местом для поминальных евхаристических приношений, сопровождавших заупокойные литии. Обычно такие богослужения проводили в западных частях храма, отведенных в системе росписей для небесных патронов захороненных ктиторов и тех, чьи имена поминались в заказных службах.
Особое место в ряду подобных изображений принадлежит псковским иконам «Сошествие во ад», которые, по нашему убеждению, являлись надгробными памятниками, висевшими над захоронениями древних псковичей68. На двух из них свт. Николай размещен в центре верхней деисусной композиции69, заменяя собой традиционный образ Христа. Уникальная иконографическая деталь ясно передает смысл изображения: святитель здесь судия человеческих душ (аналогично функции Христа в каноническом Деисусе), ходатай за род человеческий. Он ассоциируется с образом небесных врат, через которые верные войдут в Царство Небесное. (Ср. со словами Октоиха: «Твоими молитвами внидем купно в животные врата»). Сродни росписям аркосолиев и упоминаемая вначале икона из новгородского Свято-Духова монастыря, которую мы также предлагаем рассматривать как поминальный образ70. Не случайно в
? ее символическом замысле особое место отведено образам святых - патронов семьи заказчика, представленных в медальонах, как портреты умерших в «imagines clipeatae» в древних заупокойных капеллах. Их вертикальные композиции по сторонам святого напоминают церковные диптихи с именами живых и усопших, лежащих слева и справа от Св. Даров и поминаемых на литургии. Скорее всего икона и предназначалась для заказных евхаристических служб, творимых по обещанию ктитора в вечную память себе и своему роду.
Следует обратить внимание на еще один необычный пример почитания святителя. На вологодской иконе кон. XV -нач. XVI вв. «Св. Николай Зарайский» из собрания В.А. Бондаренко (Москва)71 одеяния епископа имеют уникальное решение. На его святительском омофоре помимо обычных для него крестов на плечах имеются три киноварных изображения Голгофы подобно тому, как они вышиваются на параманде или ана-лаве, возлагаемом на шею монаха, принимающего великую схиму. Возможно, необычно оформленный «Голгофами» омофор подчеркивал особую богоизбранность Николы, ставшую лейтмотивом всех церковных служб и литургической поэзии, его самое высокое положение среди архиереев христианской Церкви как «первосвятителей удобрения», «пастыря великого», «красоты первосвященников». Поза святителя, благословляющего предстоящих и держащего на плате закрытое Евангелие,
Рис. 6. Икона «Св. Николай Зарайский», кон. XV в. Вологодские земли. Собрание В.А. Бондаренко (Москва)
точно повторяет выход епископа из алтаря в наос на малом входе, когда он изображает собой Христа, пришедшего в мир для благовестия. Тогда и омофор получает значение не только отличительного знака архиерея, но принимает на себя всю символику его облачения на малом входе, «изображая спасительное нисшествие Христа до земли и даже до ада, через которое избавил он и живых и умерших» 72. При этом возлагаемые на него одежды означают Воплощение, смерть и Воскресение Господа73. Традиционная интерпретация омофора «как обретение заблудшей овчи»74 становится здесь реальным литургическим символом спасения всего человечества.