Страница 58 из 151
Несмотря на мрачный колорит петровской и непосредственно послепетровской эпохи, одна такая фигура как Ломоносов доказывает, что ломка эта была не зря, хотя есть основания думать, что и без этих варварских процессов открытость к мировой культуре в Московском царстве неизбежно должна была наступить, ибо ни искусство, ни наука, ни культура в целом не могут развиваться за железным занавесом, в изолированном мире.
В средневековье широким миром для Русской Православной Церкви и для культуры Киевской Руси была связь с Византией, с Болгарией, с христианским Востоком. Но вот наступает московская эпоха. В это время христианский Восток терпит жесточайшее поражение со стороны турок, мусульман, и христианский Восток не то чтобы совсем гибнет, но он почти сломлен, Византия захвачена, собор св.Софии превращен в мечеть. Болгария и Греция — под игом полумесяца. И в силу этого обстоятельства невольно происходит замыкание культуры в России, опасное замыкание.
Дело не в том, что Европа была каким–то спасительным местом, откуда должна была хлынуть сама истина живительная, а дело в другом: в нормальном мировом культурном организме необходимо кровообращение, необходим обмен идей, необходимо столкновение мнений — это очень важно для науки, для философии — для всего. И вот благодаря окну, прорубленному в Европу Петром I, это стало возможным. Это и родило новую литературу в России в ХVIII веке и дальнейшее бурное развитие науки, искусства, поэзии и так далее.
Какую же роль в литературе этого сложного периода играла Библия? Надо сказать, что в ХVIII веке на Западе отношение к ней у многих писателей стало негативным. Если в ХVI–ХVII веках были такие поэты как Мильтон, Гроций, Вондел и другие, то ХVIII век — это век скептиков или же создателей новой мифологии типа Жан–Жака Руссо, мифа о том, что все было прекрасно до тех пор, пока не пришла техническая цивилизация, или что человечество неукоснительно и обязательно идет вперед, к прогрессу.
Теория прогресса, которая была создана французским историософом аббатом Тюрго и подхвачена и развита Кондорсе, человеком, которого потом смолола машина революции, живет и теперь как на Западе, так и в нашем сознании здесь. Однако для русской мысли и для русской литературы все это было не так просто, так как произошло столкновение, встреча многовековой исконной веры и новой науки, пришедшей в Россию, условно говоря, вместе с Ломоносовым и его окружением. Разумеется, было очень много и других людей, но Ломоносов как бы олицетворяет в себе их всех.
Кроме того, возникли новые социальные воззрения, а именно: если в прежние времена социальное деление было жестким, исконным, то с петровского времени, когда появились многочисленные парвеню, так сказать, люди, вышедшие из низов (напоминаю вам хотя бы Меншикова и других), когда появляется новое дворянство, не имевшее знатных предков, все меняется. И вот одним из первых на это реагирует поэт Антиох Кантемир.
Антиох Дмитриевич Кантемир — сын известного молдавского господаря. Вы все знаете, что он был сатириком, что он писал, можно сказать, первые в России забавные вирши, весьма ядовитые, он одним из первых в России начал клеймить охранительные тенденции, которые пытались остановить движение науки, литературы. Один из таких охранителей говорит в его произведении: «Расколы и ереси науки суть дети, больше врет, кому дано больше разумети».
Антиох Кантемир был большим знатоком Библии. Вместе со своим учителем Ильинским он составил первую в России симфонию к части Библии. Должен вам сказать, что симфония, или конкорданция, — это такой словарь, по которому можно найти в Библии любое слово. Скажем, «вода», и вы находите, где всюду, в любой Книге Библии употребляется слово «вода». Очень удобно для изучения Библии, для углубления в нее. Так вот Кантемир сам составил одну из таких симфоний, а Ильинский ему помогал.
Кроме того, Кантемир опирался на библейское учение о человеке в развенчании сословного чванства. Для него это чванство было совершенно неоправданным, потому что Библия учит нас, что человек един. Вот слова Кантемира:
Адам дворян не родил, но одно с двух чадо
Его сад копал, другой пас блеюще стадо;
Ное в ковчеге с собой спас все себе равных
Простых земледетелей, нравами лишь славных;
От них мы все сплошь пошли, один поранее
Оставя дудку, соху, другой — попозднее.
То есть здесь отрицается Кантемиром роковое значение происхождения: все люди происходят от Адама, а потом — от Ноя. Я не буду здесь останавливаться на теме Ноя и всемирного потопа. В прошлый раз мы уже с вами говорили, что с Ноя Нестор–летописец начинал русскую историю. Образ Ноя и его семьи — это образ нашей человеческой общности, святой образ, хотя он иногда вызывает улыбку у людей поверхностных.
Далее. Когда мы переходим к другим библейским темам, то мы находим, что почти все крупные писатели, поэты ХVIII века в России так или иначе отзывались на эти темы. Скажем, Василий Кириллович Тредиаковский. Он написал парафраз Песни Моисея, из Второзакония. Второзаконие — пятая Книга Торы, или Пятикнижия. Очень интересный древний текст. Чем он интересен? Все сказители античных времен, восточные сказители, говоря об истории, о прошлом своего народа, всегда останавливались на победах, триумфах, успехах — это было приятно вспоминать и об этом люди любили рассказывать из поколения в поколение. Естественно и понятно. Но вот Слово Моисея.
Когда Моисей с израильтянами перешел Ханаан, чувствуя свою смерть, он произнес пророчество. Это пророчество называется Песня Моисея. Он не восхвалял народ, а он обличал его. Он обличал его, как любящий отец обличает пороки сына. И в дальнейшем в традиции пророков, которые пошли от Моисея, мы находим этот неизменный мотив. Пророки не льстят толпе, они говорят всегда самые горькие истины. Естественно, поэтому их нередко встречают камнями. Но кто был для народа важней: пророки или те, кто сулили людям процветание, победы, мир? Пророки видели причины исторического зла, им был открыт нравственный миропорядок: нравственное состояние общества — это не просто что–то безразличное к миру; что сеет человек один или все общество в целом, то они и пожинают.
Тредиаковский перелагал стихами Песнь Моисея не случайно, не просто ради забавы, для него это было поводом для раздумий над судьбами народа и историей. Он принял библейскую концепцию суровой любви к своей отчизне. Суровой, смотрящей правде в глаза. Это не с ХVIII века пошло. Если вы помните, я вам рассказывал в прошлый раз о митрополите Иларионе, первом русском митрополите ХI века. В своем «Слове о законе и благодати» он обращается к киевлянам с горькими упреками, это боль души, это настоящая забота о народе.
Если мы обратимся к Ломоносову, то исключительно интересна не только его поэзия, но и его взгляды как ученого. Мне кажется, все вы смотрели сериал «Михайло Ломоносов», который недавно шел по телевидению. Там есть момент, когда ученый смотрит в телескоп и видит прохождение планеты, и по очертаниям он впервые ощущает, что это шар. Со священным трепетом смотрел Михайло Васильевич на этот маленький шарик, который медленно продвигался по светящемуся диску солнца. И тогда в нем возникли мысли, которые и сейчас живут в сознании наших современников: а есть ли на этом шаре жизнь? А есть ли там разум? Существуют ли там люди, подобные нам?
Над этим Ломоносов задумывался с богословской точки зрения. Он говорил: вполне возможно, что во вселенной есть человечество, но с иной историей. Возможно, это человечество не находится в падшем состоянии, как наше. При всем том, — говорит он, — вера Христова стоит непреложно. Нужно ли проповедовать Евангелие инопланетянам? Только если у них история была такой же трагичной, как у нас. Иначе все будет по–другому.
В этой же статье «О явлении Венеры на Солнце» Ломоносов пишет, что Творец дал нам две Книги: первая Книга — это природа, и в ней Он отразил Свою мудрость, вторая Книга — это Библия, в ней Он выразил Свою волю. «Неправо, — говорит Ломоносов, — думают те, которые хотят изучать науку по Псалтири». Михайло Васильевич первым в России, следуя своим предшественникам, великим ученым ХVII века, основателям современной механики, физики, астрономии, провел ясную демаркационную линию между рациональным научным познанием и откровением веры. У него наука не мешала вере, а вера не препятствовала науке.