Страница 64 из 101
Владевший собственными рабами и клиентами магнат превращался в подлинного правителя; политическое его значение измерялось числом его людей. Большинство его клиентов, не говоря уже о рабах, обрабатывали всяк свою землю, лишь изредка снаряжаясь на войну. Однако Цезарь и другие авторы говорят об одном особом роде амбактов. Каждый магнат содержал и возглавлял дружину преданных ему людей. Эти soldurii давали клятву нести при магнате военную службу и защищать его, pro cujus salute spiritum devoverant [спасению которого они посвятили свою жизнь]’, жили вместе с ним, деля его счастье и несчастье. Присягнувшие в верности солдурии не могли оставить своего патрона и вождя; живым вернуться из битвы, где погиб вождь, было делом в высшей степени постыдным, более того, святотатственным. Надлежало либо погибнуть вместе с ним, либо, как и его рабы, вместе сгореть на костре. Немалое число солдуриев повсюду сопровождали магната: около 600 человек охраняли аквитанца Адуатука, и все магнаты содержали множество всадников, т. е. отряды тех же самых солдуриев, или воинов–клиентов.
Люди высокородные, богатые землевладельцы и рабовладельцы, вожди отважных солдуриев, — магнаты приобрели большой политический вес. Во времена Цезаря царьков, можно сказать, и не было уже: из упомянутых 50 вождей только 8 были reges и лишь один могущественный — царь арвернов. Городом–государством, территорию которого составляли несколько областей, или пагов, управлял сенат и избираемые на определенный срок магистраты. Самый главный из них назывался вергобретом[15]. Но поскольку вергобрет не имел права покидать пределы территории города–государства, на время войны избирался особый вождь. Этот вождь, вергобрет, другие магистраты и члены сената были, разумеется, представителями знати. Кроме того, почти в каждом городе магнаты боролись между собой за фактическое первенство, за принципат. Городские принцепсы или принцепс не были, как правило, ни вергобретами, ни магистратами, но обладали большой реальной властью, от имени города руководили сношениями с другими государствами — с германскими вождями и римскими генералами, стремясь стать, иногда и в самом деле становясь царями узурпаторами.
Честолюбивым магнатам весьма на руку было положение низших классов. Галльский народ занимался преимущественно земледелием, а сам город был населен не густо и не богатыми купцами или ремесленниками. В случае неожиданного нападения Цезаря даже большим городам всегда недоставало защитников. Дело в том, что галльский город был, прежде всего, замком в окружении земледельцев и мог держать оборону, только после того, как в него сбегались селяне. Но ко времени Цезаря зажиточных и свободных хозяев осталось уже немного. Обычный собственник земли мог защитить свою свободу и землю только при помощи патрона магната и чаще всего он становился либо клиентом, либо нищим. Цезарь говорит о множестве таких нищих, — multitudo perditorum hominum latronumque, egentes et perditi [множество пропащих людей и разбойников, бедные и пропащие], — в поисках более легкой жизни оставлявших свои земли и отправлявшихся попрошайничать или разбойничать.
Таким образом, народ, за исключением магнатских клиентов, представлял собою неорганизованную, отчасти даже революционную массу. Народных собраний после утверждения эгоистической олигархии уже не было, и простые люди «почитались рабами», ничего не отваживаясь делать сами (nihil audet per se). Поэтому, стремясь улучшить свою жизнь, они доверялись магнатам, соблазнявшим людей демагогическими обещаниями и использовавшим их как средство на пути к царской короне. Таким образом, после того, как олигархия устранила наследственную монархию, зародилась идея новой, демократической монархии.
Олигархия в целом была сторонницей аристократического Рима. При поддержке Рима ей было бы проще сохранить в городе свою власть, а патриотизма, который распространялся бы на всю Галлию, олигархи почти не знали. Полагавшиеся на народ узурпаторы были враждебны Риму. Кроме того, они прекрасно понимали, что в случае установления в Галлии римской власти, им пришлось бы выбросить из головы блестящий замысел основания крупного государства. Пока же условия для такого замысла были, как будто, вполне подходящие: галльские города–государства и федерации беспрестанно между собой воевали.
Все это в большой мере помогло Цезарю завоевать весь регион и подавить восстания, возглавляемые Амбиориксом (54 [-53] гг. [до P. X.]) и Верцингеториксом (52 г. [до P. X.]). Возрождение общего галльского патриотизма уже ничего не изменило. Спасать Gallia transalpina было уже слишком поздно. Другие кельтские государства распались и того раньше, — во II веке; только в Британии самостоятельные кельтские государства уцелели до I века по P. X.
57
Легко и быстро кельты романизировались не только в северной Италии и на побережье Родана (т. е. в завоеванной в конце II века «provincia», Provence), но и в нынешней Франции. Кельтская знать слилась с римской аристократией, пополнив реформированный императорами сенат; со временем на месте кельтских городов образовались ставшие органами римского правления муниципии [самоуправляющиеся римские города]. Амбакты были теми же самыми, хорошо знакомыми римлянам клиентами, а прикрепленные к земле мелкие хозяева были связаны с классом колонов. Словом, социальный и политический строй Галлии соответствовал строю растущей империи.
Галлы, без сомнения, сохранили множество специфических черт экономического, социального и политического характера. Эти черты определили особый облик провинции. Однако своеобразие это проявлялось не столько в особенностях социальных и политических учреждений, сколько в национальном характере и культуре в целом.
Галлы были рослые — corpora plus quam humana [тела более чем человеческие], крепкие люди. Желтые, густые, увязанные в пучок волосы, долгие вислые усы, иногда и борода действовали на греков устрашающе, заставляя вспомнить мифических фавнов. Но стоило заглянуть в эти голубые глаза, как первое впечатление забывалось; и греческие скульпторы охотно изображали прекрасные, мужественные тела кельтов. Стремительно наскакивающие на неприятеля галльские всадники казались неодолимой стаей кентавров. Нападение начиналось мощно, однако, скоро выдыхалось. Галлы не отличались выносливостью: быстро утомлялись, не имели привычки к продолжительным походам, уставали от крутых горных дорог и зноя. Съедали и выпивали они необычайно много; трезвые греки и римляне сильно тому дивились. По окончании почти всякого дневного похода галлы предавались страшному разгулу, в результате чего воины, отличавшиеся необычайной мужественностью, раскисали, как тряпки, и слабели точно женщины: primaque eorum proelia plus quam virorum, postrema minus quam feminarum.
Это были недисциплинированные, страстные люди, ingenia indomita. «Страсть владела их душой, разум же не имел на них никакого влияния; невозможно было принудить их к послушанию». Галлы бесконечно гордились своею силою, своими победами, любили повздорить, высмеять других, порой и весьма остроумно. Согласно Катону, галлов в наибольшей степени занимали две вещи — война (res militaris) и красноречие (argute loqui). Писатели много говорят об отваге и воинственном характере галлов, а записанные в VII–VIII вв. по P. X. британские предания определенно изображают древний идеал этого народа.
Вот как погиб раненый герой Кухулинн. — «Вперив взор в ряды врагов, оперся о высокий, стоящий в поле камень и привязал себя к нему поясом. Не хотел умереть ни сидя, ни лежа, — стоя хотел отойти в иную жизнь. Со всех сторон обступили его враги и стояли, боясь приблизиться, ибо покойник казался им живым». — За пиршеством же герои вели такие разговоры. — «Я убил твоего отца». — «Я убил твоего старшего брата». — «Я ранил тебя так, что рана болит до сих пор». — «А я, — говорит Коннал, — с того дня, как взял в руки копье, отходя ко сну, вместо подушки клал голову жителя Коннота». — «Правда, ты воин получше, чем я. Но когда бы в этом замке был Илуан, ты не смог бы состязаться с ним. Увы, нет его уже среди нас!» — «Он здесь», — произнес Коннал, — «и, отвязав от пояса голову Илуана, грохнул ею об стол».