Страница 74 из 101
А Цезарь, видя, что германские «магистраты» делят землю между родами, вообразил, что те же «магистраты» заправляют всем на свете и даже transire cogunt [заставляют переходить]. Римской земельной собственности у германцев не было, но хозяйство они вели, полагаю, индивидуально, и даже во времена Цезаря и «переселения» были среди них крупные помещики. Чем же иным отличались от простых людей все эти principes и magistratus, не говоря уже о герцогах и конунгах?
По словам Hoops'а [Хупса] (Waldbaume und Kulturpflanzen im germanischen Altertum, 1905) переселение германцев следует представлять «nicht als blosse Kriegsexpeditionen, sondern als langsame, etappenweise Wanderungen mit kiirzeren oder langeren Ruhepausen und Niederlassungen [He просто как военные экспедиции, но как медленные, поэтапные переходы с короткими или длительными остановками и поселениями]». Земледельцы германцы искали земель, коих в Римской империи было великое множество, особенно — с III века, когда резко сократилось население империи, а плодороднейшие земли пришли в запустение. Сами императоры отдавали пленников германским помещикам; эти германцы становились колонами. Мы говорили уже (§ 16) о <daeti», «gentiles» и в целом о новых германских поселениях в империи. Пользуясь физическим термином, отношения империи с германцами можно охарактеризовать как постоянный «осмос». Будучи земледельцами, германцы без труда могли приобщиться к формам римского земледелия. Хотя население и разрослось довольно значительно, только это римское земледелие и могло остановить переселение германцев, поскольку не заставляло искать все новых и новых земель.
64
Если земледелие вынуждало германцев кочевать, то благодаря относительной его примитивности им было еще легче делать это. Германцы не отказались окончательно от животноводства и еще во времена Тацита радовались своим стадам. Они все еще были подвижны — подвижны и воинственны! Точно унаследовали склонность к экспансии, отличавшую лигуров, индоевропейцев и кельтов, а в V веке проявившуюся в империи гуннов. Легко и скоро создавали они большие союзы, или империи разных народов, а не одних только германцев, но еще легче и скорее эти империи распадались. В германцах в примитивном виде бушевала та же стихия, которая в свое время создала Римскую империю, и все еще ее поддерживала. Только так можно объяснить политику как восточных, так и западных конунгов. Но, лишь романизировавшись, германцы усвоили принципы государственной организации. Вообще же все германские империи были слабо организованы.
Формировались они, когда какое–нибудь одно усилившееся воинственное племя (Herrenvolk) покоряло другие. Но никакое племя не могло организовать своей империи, само не обладая сильной государственной организацией. Началом и основанием социальной и политической жизни был род — естественное единство семей, верящих в общность своего происхождения. Германская семья — живой организм, живая социальная личность. А живая социальная личность — это такое множественное единство, которое, не существуя вне образующих его индивидов, актуализируется и проявляется в каждом из них, а каждый из них действием и жизнью актуализует, хотя и своеобразно, это единство. Римлянин времен империи — прежде всего индивидуалист (ср. § 21), живущий сам по себе, словно бы и не был он индивидуацией семьи. Германец — отнюдь не индивидуалист, поскольку в его жизни и деятельности живет и действует, можно сказать, его семья. Его воля и мирочувствование — это воля и мирочувствование его семьи. Он — лицо своей семьи, а не собственная личность, и силен силою своей семьи. Разумеется, это моя социальная метафизика, но ее превосходно и неожиданно подтвердил… Тацит, говоря об обычаях германцев.
Существовало несколько германских народов, не позволявших вдове вторично выходить замуж: женщина выходила замуж только один раз, чтобы «любила мужа не как мужа, а как само таинство супружества, как самое семью», пе tanquam maritum, sed tanquam matrimonium ament (Germ. 19). He девушка приносила приданое, а юноша — и какое приданое! Это не какие–нибудь украшения римских дам, а быки, конь, щит, копье и меч. «Приносящий такое приданое берет в жены девушку, а она, в свой черед, вручает мужу оружие. Это — крепчайшая связь, священное таинство и боги бракосочетания». Жена с самого первого дня — сотоварищ мужу в трудах и опасностях. Она ведет хозяйство, работает, поскольку воинственный лентяй–муж работы не любит. Во время боя жены страшным криком ободряли павших духом воинов. Sic vivendum, sic pereundum [Так надо жить, так надо погибнуть].
Семья — это определенная индивидуальность; редко кто кроме магнатов имел несколько жен, однако: non libidine, sed ob nobilitatem [не из похоти, но вследствие знатности]. Эта семейная индивидуальность проявляется, точно бы воплощается, поскольку приданое и подарки молодой составляют семейную собственность, пуще ока оберегаемую родителями и наследуемую детьми. Но куда очевиднее семейная индивидуальность проявляется в социально–психической жизни, актуализируясь и сосредоточиваясь, прежде всего, в ничем не ограниченной власти отца, — отцовском «munt», или мундии [mundium]. Ребенок — часть семьи, domus pars. Отец может продать его в неволю, убить, хотя убийство ребенка считалось большим грехом: numerum liberorum finire (= definire) aut quemquam ex agnatis necare flagitium habetur [ограничивать число детей или убить кого–либо из агнатов считается злодеянием]. Отец патриархально правил семьейкаждый обязан держать ответ за всех, и все за каждого. Наследовалась не только собственность, но и согласие и раздоры. Однако сначала — по общему соглашению, затем — обычаем установленным денежным штрафом (за убийство человека — vergeld, вообще — compositio), — германцы начали искоренять произвол и кровную месть. Первые варварские законы — Lex Salica (V в.), Leges Visigothorum, Burgundionum, Baiuvariorum, Lex Ripuaria — суть не что иное, как список таких штрафов (композиций) и вергельдов.
Общее происхождение, общие боги и общий культ, наконец — социальное бытие объединяли отдельные семьи в более крупные единицы — роды. Род, большая семья, которой управляли старейшины или отец самого влиятельного семейства, в древности имел огромное значение. Но и позднее он оставался самой крепкой после семьи социальной единицей. Мы видели уже (§ 63), что роды наделялись землей, и местности, в которых германцы поселялись деревнями, часто были местами проживания самих родов. Правда, коммунистической аграрной общины род, как сказано (ib.) не составлял; зато единственный способен был защитить индивида: семья была для этого слишком слаба и мала. Весь род мстил за оскорбленного сородича. Вольно или невольно отказавшийся от своего рода человек становился диким зверем, «волком», «варгом», которого всякий мог обидеть, взять в плен или убить. С образованием государства только род мог свидетельствовать о верности данной человеком клятвы, ибо то была клятва всего рода. И с врагами роды бились, стоя один подле другого.
В таких условиях семьи часто сходились, образуя искусственное родство. Это искусственное родство, эти упоминаемые Цезарем cognationes hominum qui ипа coierunt [сообщества людей, которые живут вместе] (VI, 22, 2; ср. § 63) показывают, между прочим, что не следует представлять себе социальный строй германцев слишком упрощенно и единообразно. Люди благородные и богатые могли обойтись без обедневших семей своего рода. Реальным значением род обладал для тех семей, которые жили в одном селе. Но что мог он значить для тех, кто жили отдельно, далеко друг от друга — utfons, ut campus, ut nemus placuit [как понравился источник, поле или роща]? К чему заботы рода человеку бедному и изнуренному работою?
Дело в том, что социально–экономическое положение германцев было неоднородно. С незапамятных пор были среди них люди родовитые, владеющие множеством земель и обрабатывавшие их при помощи своих рабов и зависимых людей, которых Тацит называет рабами, но сравнивает с колонами. Издавна существовал класс полусвободных людей, так называемых литов, постоянно пополнявшийся за счет вольноотпущенников. Такими «литами» становились, возможно, подчас и проигравшиеся, потерявшие свободу германцы, хотя, по свидетельству Тацита, победившие предпочитали продавать их, желая «избавиться от позора выигрыша». В «литов» германцы обращали множество туземных земледельцев на завоеванных землях.