Страница 75 из 101
Рабы, литы и вольноотпущенники, конечно, усиливали знать. В области аламаннов, по свидетельству Либания, было множество больших сел, земли которых принадлежали мелким земледельцам, но были и такие, что находились в зависимости от одного человека, и на коих жили его съемщики и колоны. Совершенно естественно, что и свободные, но обедневшие германцы отдавались опеке сильнейшего. Тацит (Annal. I, 57; II, 45; XII, 30) упоминает клиентов германских конунгов и вождей (дуков или герцогов). Таких клиентов имели, разумеется, и магнаты (nobiles, principesl).
Не следует, стало быть, преувеличивать значение родового строя. Едва ли когда–либо, даже в самой глубокой древности, весь народ жил родами, а роды — заправляли всей его жизнью. Теоретически человек без рода был «волк», «варг», но практически — худо–бедно существовал. Не из родов, а наряду с ними возникали другие объединения, не меньше опекающие индивида, в том числе и государство. Населяющие определенную территорию (pagus, regio) люди составляли государственную организацию. В новолуние или полнолуние все воины собирались для обсуждения важнейших вопросов, суда над преступниками, разбора дел. Помимо таких собраний (thing, ding) в паге (Gau) или — во время переселения — в определенном союзе воинов и свободных людей имелся и высокородный вождь (princeps), и жрец. Однако паг казался слишком мелкой и слишком слабой политической единицей. После объединения нескольких пагов в один народ (civitas, natio) единство такого народа проявлялось в общем собрании всех свободных людей, народном собрании (thing, Allthing). Это собрание было одновременно и народом и войском. Мужчины заседали в нем в полном вооружении и, желая одобрить предложение, потрясали копьями: honoratissimus assensus genus est armis laudare [самый почтенный вид согласия — ободрять оружием]|.
Собрание народа–войска вершило суд, позднее в случае надобности объявляло законы или свод законов (leges, capitularia), признавало юношу полноправным членом народа. — «Вооружаться всякому можно было не раньше, чем дозволено народом; в том же собрании один из принцепсов, отец или родственник, вручает юноше щит и копье; это их тога, впервые оказываемый молодежи почет: до сих пор он был лишь членом семьи, теперь — государства». Народное собрание признавало отпускаемого из рабства (volkfrei) действительно свободным; из числа принцепсов назначало судей отдельным пагам, превратившимся в части народа и его территориальные округа. Бывшие одновременно и военными округами, паги впоследствии были поделены на так называемые сотни (centena, Hundertschaft), то есть на воинства по сто, условно, воинов. Пагом управлял назначенный народным собранием princeps. (Так я понимаю Тацита, Gqpn. 12: Eliguntur in isdem conciliis etprincipes, qui jura per pagus vicosque reddunt [На тех же самых собраниях избираемы и предводители, которые вершат суд в пагах и виках]; т. е. не принцепсы–судьи избираемы, но принцепсы избираемы судьями). Для управления и суда принцепсы разъезжали по своему пагу, созывая поочередно в разных сотнях народное собрание. Созванное принцепсом, такое собрание считалось собранием всего пага.
Свои собственные проблемы сотня также обсуждала и решала на собрании, где председательствовал уже не принцепс, а сотник (centenarius). Тациту эти сотники показались провожатыми (comites) и помощниками принцепса (centeni singulis ex plebe comites consilium simul et auctoritatem adsunt, т. e. каждый принцепс имеет якобы сотню таких комитов). Тацит, я полагаю, спутал сотни с сотниками, которые, несомненно, участвовали и в созываемом принцепсом собрании сотни. Как бы то ни было, упомянутые Тацитом принцепсы у франков именовались сначала тунгинами, затем, когда к власти пришли короли–конунги, графами (grafio, по–латыни — comes).
Народное собрание решало только самые важные вопросы. Было оно довольно хаотичным, потому ничего не могло обсудить толком. Жрецы приказывали всем умолкнуть, тогда речь держал конунг или принцепсы, народ же либо потрясал в знак согласия копьями, либо роптал (fremitu). Все было заранее обсуждено и решено конунгом и принцепсами. Сами, без участия народа, решали они и мелкие вопросы. Как и народное собрание, они представляли весь народ и формулировали его волю. В тонкостях правовой науки и демократических теориях германцы не разбирались. Как в отце воплощалась вся семья, так в принцепсах или конунге — весь народ. Если они правильно формулировали волю народа, то все их слушали, а в народном собрании при необходимости потрясали копьями; если же неверно, — собрание роптало, и все слушали их лишь по принуждению или не слушали вовсе.
Principes (буквально — первые) — это вожди и представители наиболее знатных и влиятельных родов. Назначаемые народом для управления пагами, Цезарю они напоминали римских магистратов. Там, где они управляли всем народом и своим пагом с незапамятных времен, они могли называться конунгами. Ибо не у всех народов постоянно был единовластный конунг, которого народное собрание избирало из тех же принцепсов: reges ex nobilitate sumunt [царей выбирают из знати]. В мирное время конунг не был нужен: германцам было тогда достаточно народного собрания и нескольких принцепсов, мелких конунгов (in расе nullus est communis magistratus [в мире нет никакого общего магистрата] — Caes. VI, 23, 5). Намереваясь отправиться в какой–нибудь поход, один из принцепсов чаще всего провозглашал себя его вождем (dux, дук, или герцог): пользуйтесь случаем, кто пожелает. Тут же поднимались люди, принимались хвалить замысел и мужа и обещали идти воевать. Тот, кто потом не следовал за добровольно избранным вождем, почитался предателем (in desertorum ас proditorum numero ducuntur [считаются в числе дезертиров и предателей]), и им впредь не доверяли в делах подобного рода (ib. 7–8). Это был индивидуальный поход отдельного принцепса; таким образом, принцепс, а иногда и обычный человек становился герцогом, отличившись же, мог стать и конунгом.
Готовящийся напасть на врагов или желающий отвоевать новые земли народ нуждался в постоянном вожде, конунге, который и оставался конунгом до самой смерти.
Принцепсы и конунги, люди высокородные, становились правителями не отдельных родов, но всего народа. Германское государство возникло не из родов, а наряду с ними и даже боролось с родами посредством народного собрания. К народной власти взывали все малоимущие, малоправные и социально слабые люди — как свободные, так и вольноотпущенники, литы. Их поддержки искали, конечно, и сами конунги. При этом большое значение имело то обстоятельство, что не весь народ жил родами, и что к тому времени существовали уже клиенты. Ибо все «волки», все бедные из кожи вон лезли, желая сделаться клиентами конунга или хотя бы принцепса.
Таким образом, разрушавшая социальный родовой уклад власть принцепсов и в особенности конунгов была воистину революционна. Незначительное влияние на семью и никакого влияния на государство, по словам Тацита (Germ. 25), не оказывали вольноотпущенники (литы), за и сключением народов, управляемых конунгами (exceptis dumtaxat gentibus quae regnantur). Здесь же они были гораздо влиятельнее свободных и даже родовитых людей. Новая власть своекорыстно объединила всех, не имевших или уже не имеющих рода. Помимо народа–войска возникали многочисленные дружины конунга и принцепсов.
65
Дружинниками (comites, antrustiones) были те же самые клиенты принцепса (или конунга), только воины, преданные и присягнувшие (praecipuum sacramentum) своему вождю, наиболее ему верные. Верность (trustis = Treue, Treubund; antrustiones = те, которые in truste principis, in verbo principis sunt) соединяла их с вождем–патроном. Тацит выразительно описал эту трустис, этот союз верности, или комитат (comitatus; comites = сопровождающие вождя, провожатые; советники римского императора назывались comites, а возглавляемая им армия — comitatenses).
«Знатное происхождение и великие заслуги отцов даруют благоволение принцепса даже отрокам: они сходятся с другими, более крепкими и опытными; и нестыдно среди них быть антрустионом… Однако антрустионы отличаются друг от друга по решению того, кого они сопровождают. Велико соперничество и среди антрустионов — за первое место подле своего принцепса, и среди принцепсов, — чьи антрустионы многочисленнее и отважнее[16]. Вот где почет, вот где сила — всегда пребывать в окружении избранных юношей, в мирное время — украшение, нa войне — охрана. Если трустис отличается многочисленностью или доблестью, это составляет гордость принцепса и славу его имени не только в собственном народе, но и в соседних государствах. Принцепсов домогаются посольства и осыпают их дарами; часто одно слово принцепса решает исход войны. Позор, если в начавшемся сражении антрустионы окажутся доблестнее принцепса, позор, если трустис не сравняется в доблести с принцепсом. Позорный и пятнающий всю жизнь поступок — возвратиться живым из битвы, в которой погиб принцепс. Антрустионы дают особую клятву защищать его, оберегать и приписывать ему славные свои деяния. Принцепсы сражаются во имя победы, антрустионы — за принцепса». Но «совладать с большой трустис можно лишь войной и насилием. Ибо антрустионы требуют, чтобы щедрый принцепс дал им то того боевого коня, то эту окровавленную и побеждающую фрамею.