Страница 3 из 4
Илиодор имел в Царицыне немалое влияние, участвуя во всех событиях провинциальной и даже столичной жизни. В 1911 г. по благословению епископа Гермогена он посещает Петербург для поисков украденной Казанской иконы Богородицы. Также он отправляет председателю Государственной Думы Акимову телеграмму, где клеймит Л.Н. Толстого как "великого духовного разбойника и богохульника" [20]. От имени совета Царицынского православного общества протестует против выражения соболезнования городской думой семье Толстого по случаю его смерти. Иеромонах пишет обличающий светских писателей труд "Победа истинно православных людей над дьяволом" [21], где ругает мусульман и лютеран, интеллигентов и купцов, журналистов и драматургов. Одной из типичных черт Илиодора, характеризующей его принадлежность к определенному религиозному типу, было употребление иеромонахом ненормативной лексики. Внутренние правила церковной жизни весьма строго относились к обычному "бытовому" сквернословию даже мирян, не говоря о священнослужителях. Царицынский пастырь не гнушается брани в общественном служении. Его ненормативный гнев изложен в телеграмме к московской городской думе по поводу ее решения о покупке дома Л. Н. Толстого для создания музея писателя. Телеграфист, отправлявший текст, просил заменить хотя бы одно слово.
Неистовый монах был непреклонен: "Никаким другим словом заменять не желаю и не заменю, так как слово [...] неоднократно встречается в Священных книгах Православной Российской Церкви" [22]. Более того, в открытом письме к Комитету выставки имени Л.Н. Толстого он называет писателя "яснополянским бесом". Илиодоровское послание не решился опубликовать даже А.И. Дубровин в своем "Русском знамени" [23]. Церковные правила (канонический устав) не только осуждали сквернословие, но и категорически запрещали кого-либо называть "диаволом" [24]. Некоторые свои послания Илиодор заканчивал своеобразным извинением: "Простите, детки, если сказал правду резко. Уверен, что мягко правду вы не поймете. Остаюсь в ожидании вашего покаяния, исправления - ваш, по воле Божией, отец и наставник - грешный иеромонах Илиодор" [25].
Проповедь иеромонаха безусловно была не только определенным социальным посланием, но и стилизацией под определенный тип святости - юродство. Именно юродивым было позволено то, что не разрешалось обычным христианам, они находились за общепринятой границей поведения. Традиция не осуждает их за нарушение норм поведения, потому что таковое является, во-первых, внешним признаком юродства, "отречением от ума", во-вторых, может быть своеобразным обличением религиозно-нравственного несовершенства мира [26]. Несмотря на то, что Илиодор был внутренне далек от личного мистицизма и его отношение к религии было скорее утилитарным, тем не менее он начал созидать собственный культ для манипуляции массами прихожан: "Есть неоспоримые факты, что я, живя среди вас, совершал чудеса, исцелял больных, предсказывал события на многие года вперед" [27]. Ради этого он мог посетить заболевшего холерой прихожанина, демонстративно не боясь смертельно опасной болезни.
Оппозиционная печать не скупилась на публикации примеров вызывающего поведения Илиодора. В июле он с толпой почитателей плывет в г. Саров на пароходе "Великая княжна Ксения". Это путешествие сопровождалось многими случаями хулиганства. Паломники, под личным предводительством иеромонаха Илиодора, сходили с корабля и шествовали по городу с пением духовных и светских песен. К ним присоединялись как местные члены разных союзов, так и "подонки местного городского населения" [28]. Во время шествия его участники (числом до 1500) наносили оскорбления прохожим, не желавшим приветствовать манифестантов. Сторонники иеромонаха разгуливали по Царицыну, водрузив на древко скрещенные копье и топор. Новоявленные "опричники" не щадили никого. В Вольске зверски избили мальчика-татарина, сам Илиодор бросался с палкой на жену местного градоначальника за то, что она не встала на балконе для приветствия демонстрации "паломников". Паломничество сопровождалось погромными эксцессами (не носившими антиеврейской направленности) по всей Волге. Причем полиция явно потворствовала бесчинствам, отказывая пострадавшим в возбуждении расследования. Потребовалось вмешательство депутатов Государственной Думы, положившее конец илиодоровскому разгулу [29].
Илиодор - мастер провокации. Иеромонах буквально начинил социальными страстями религиозные формы. Неслучайно типичными лозунгами его манифестаций были призывы "бить крамольников" и предупреждения о "народной мести" [30]. Удивительным является то, что по привычной терминологии правый радикал Илиодор, сторонник "охранительного" Православия, был скорее типичным левым реформатором христианства. Его усилиями оно превращалось в политическую религию, социальную веру, лишенную внутренне всякого метафизического начала. В этой стихии псевдосоциализма, его пафосе общественной борьбы, говоря словами Л. Карсавина, "все время находил себе выход религиозный экстаз, который не находил уже себе места в историческом христианстве последних веков" [31]. На фоне падения массового интереса к церковной вере деятельность Илиодора с многолюдностью, бурным строительством создавала до поры у властей иллюзию "духовного возрождения" народной веры, возвращения от революционных бунтов к исконным истокам. В этом контексте становится понятной связь, существовавшая между Илиодором и Распутиным. И хотя конфликт за влияние при дворе привел к разрыву и последующей вражде этих персонажей, оба они являются феноменом альтернативной религиозной культуры [32]. Илиодор проповедует неустанно на площадях, на базарах, на заводах, на бахчах, на пристанях, - везде, где его приглашают служить.
До его приезда Царицын всецело был захвачен революционным течением. Один из поклонников монаха восторженно писал: "Полюбил его народ и отдался ему всей душой, полюбил его за строгую иноческую жизнь, за истовое и торжественное богослужение, и за чудные религиозно-патриотические и религиозно-нравственные проповеди. За проповедь его можно, без преувеличения, назвать современным Златоустом" [33].
Типичной проповедью иеромонаха Илиодора можно считать неоднократно изданную Почаевской Лаврой брошюру "Видение монаха". Сюжет этого сочинения является откровенным подражанием массовой религиозной литературе. Главный герой повествования, монах, "видит" в мире людей, разделенных на два лагеря - справа стоит черная сотня, слева - красная. Правые - это "все больше простой народ, крестьянский люд", но среди этого народа было и несколько "господ"; впереди стояло много бедно одетых священников, монахов с крестами, с Евангелиями и с иконами в дорогих убранствах; тут же виднелось несколько архиереев в полном святительском облачении с посохами в руках. Собрание правых украшено полотнищами с надписями "за веру, царя и отечество умрем! Русь идет!" [34].
Слева стояли "полугоспода", студенты, фабричные рабочие и "особенно выделялись жиды". Но главное было то, что "блестело вдали". Это стояли архиереи и их было много, но "их трудно было различить, из земли под ними выходил какой-то едкий дым и окутывал их". Среди левых находилось много священников, "щегольски одетых, с постриженными бородами и усами". Черная сотня стояла в белых одеждах, а над левыми в небе парил сам сатана [35].
В своем "видении" Илиодор обращается к известной Евангельской притче об "овцах и козлищах". "Агнцы", стоящие справа (спасенные праведники), удачно совпадают с политическим крылом - черносотенцами, левые - с грешниками, идущими в геенну. "Белые одежды" - символика святых, заимствованная из Апокалипсиса, они также удел правых. Изображение в числе грешников епископов на фресках Страшного суда не являлось чем-то новым. Но у Илиодора погибающих архиереев большинство! Не пошли вовремя за черной сотней спасать царя! Далее по сюжету их убивает молния, а оставшихся и покаявшихся прощает спасенный народом (ополчением, как у Кузьмы Минина) государь. Религиозный изначально сюжет переходит в политический, проповедь - в агитационный листок. "Видение" заканчивается тем, что монах, от лица которого шло повествование, умирает, погребаемый дикими зверями, оставляя послание - "Могилы моей не ищите!" [36]. Понятно, что визионер легко ассоциировался с самим автором.