Страница 21 из 110
Значитъ, отрѣшенность отъ ума у святыхъ юродивыхъ была сознательная и не внутренняя. Послѣдней отрѣшенности въ святыхъ юродивыхъ предполагать нельзя; и въ возрожденномъ благодать хотя замѣняетъ умъ, такъ же какъ солнечный свѣтъ – свѣтъ возжигаемый, но не исключаетъ, однако, его дѣятельности. И возрожденному нуженъ указатель, который бы говорилъ ему, что онъ имѣетъ божественнаго руководителя и слѣдуетъ его велѣніямъ, – нуженъ наставникъ, который бы указывалъ средства, какъ сохранить и утвердить въ себѣ дарьі благодати. Сейчасъ только мы говорили о томъ, что умственная дѣятельность святыхъ юродивыхъ не была безсознательной; напротивъ, она совершалась по предварительно обдуманнымъ планамъ, (днемъ юродствуетъ, а ночью молится). Значитъ, внутреннее отношеніе къ уму у святыхъ юродивыхъ было естественное. Они отрѣшались отъ ума только во внѣшней жизни. Внѣшній образъ жизни составлялъ для нихъ то поприще, на которое они являлись, свергнувъ съ себя владычество ума. Здѣсь на совершеніе только нѣкоторыхъ дѣйствій простиралось это владычество ума, и именно тѣхъ, какъ видѣли, которые относились къ самому существу въ дѣлѣ спасенія, хотя у нихъ совершалось и это своимъ особеннымъ образомъ.
Но для той стороны внѣшней жизни, которая не относится существенно къ вѣчному спасенію, но которую обязывается человѣкъ устроять по извѣстнымъ законамъ и правиламъ, какъ чувственно-духовное существо, какъ обитатель настоящаго міра, членъ видимаго общества вѣрующихъ, – для этой стороны святые юродивые и отвергались ума. А такъ какъ эта сторона внѣшней жизни ближайшимъ образомъ находится также подъ распоряженіями ума, утверждается на его законахъ, упорядочивается его правилами и предписаніями, то съ отреченіемъ для этой жизни отъ ума, во внѣшней жизни святыхъ юродивыхъ естественно долженъ произойти безпорядокъ. Послѣ этого они въ общественной жизни являлись подобными несмысленнымъ дѣтямъ. Попеченіе о пищѣ, одеждѣ, приличіи, словомъ – всѣ обязанности, изъ выполненія которыхъ большею частію слагается дѣятельность существа разумно-чувственнаго, для нихъ оставались какъ бы неизвѣстными, ненужными, и это то совершенно выдѣляло ихъ изъ среды окружающаго ихъ общества.
Но, притворно отвергаясь ума, они расширяли его внутренно для Бога и наполняли его по выраженію церковной пѣсни, мыслей неизреченныхъ (изъ службы святому Лаврентію); измѣняя свои отношенія къ міру, но находясь въ немъ, святые юродивые старались быть внѣ его, увеличивая кругъ умственной дѣятельности для Бога, стараясь ввести себя въ Бога – уподобиться Ему, какъ Онъ сказалъ: „будите во Мнѣ" [CCXLI], возрасти въ себѣ внутренняго человѣка по заповѣди апостола [CCXLII]. Святые юродивые, какъ видѣли, старались имѣть и имѣли постоянно Бога въ своемъ разумѣ, по апостолу [CCXLIII], т. е. они не только истинное имѣли въ своемъ умѣ понятіе о Богѣ, но и сдѣлали его руководительнымъ правиломъ въ жизни, во всѣхъ своихъ дѣйствіяхъ, сообразуясь съ Нимъ, возжигая въ своемъ сердцѣ къ Нему чистѣйшую любовь.
Дѣлаясь сторонниками всего истиннаго, святого, святые юродивые главнымъ мотивомъ воли своей считали умъ и имъ опредѣляли къ дѣятельноcти свою волю, не давая чувственнымъ мотивамъ брать перевѣсъ. Эта мысль символически выражена святымъ Симеономъ юродивымъ въ слѣдующемъ дѣйствіи: онъ носилъ на своей головѣ вѣнокъ изъ масличныхъ вѣтвей и травы, а въ рукѣ вѣтку и, ходя по городу, громко взывалъ: „торжество побѣдителю царю и граду его"; впослѣдствіи онъ объяснилъ діакону Іоанну, своему другу, смыслъ этихъ словъ: „городомъ онъ называлъ душу, а царемъ – умъ, надъ страстями владычествующій [CCXLIV]. Такимъ образомъ, святый Симеонъ символически проповѣдывалъ о той внутренней побѣдѣ надъ самимъ собою, которая состоитъ въ господствѣ надъ страстями, о той борьбѣ, какую ведутъ между собою разумъ и чувственность въ человѣкѣ и о умѣ, какъ о силѣ, противостоящей страстямъ. Преосвященный Ѳеофанъ говоритъ: „сила, борющаяся со страстьми, есть умъ, въ коемъ – сознаніе и свобода. Чрезъ него цѣлительная сила переходитъ къ силамъ сквозь подвиги, чрезъ него же сила, поражающая, разрушительная, проходитъ къ страстямъ въ бореніи. И обратно: когда страсти возстаютъ, то мѣтятъ прямо на умъ, т. е. на покореніе сознанія и свободы. Онѣ – во святилищѣ нашего внутренняго духа, куда врагъ черезъ страсти пускаетъ свои разженныя стрѣлы изъ душевной тѣлесности, какъ изъ засадъ. И пока цѣлы сознаніе и свобода, т.
е. стоятъ на сторонѣ добра, то какъ бы ни было велико нападеніе побѣда наша. Такимъ образомъ, точка опоры для страстей есть благодать" [CCXLV]. Нося на головѣ вѣнокъ, святый Симеонъ юродивый этимъ какъ бы показывалъ царственное назначеніе головы (ума), которая имѣетъ близкую и тѣсную связь съ явленіями душевной жизни и служитъ важнѣйшимъ ихъ органомъ. Въ самомъ дѣлѣ, человѣческое тѣло завершается головою и въ отношеніи къ цѣлямъ жизни и ихъ достиженію не тѣло носитъ голову, а голова тѣло, которымъ она управляетъ. Лицо головы служитъ выраженіемъ и какъ бы живымъ зеркаломъ душевныхъ состояній человѣка [CCXLVI]. Голова, такимъ образомъ, имѣетъ значеніе органа посредствующаго между цѣлостнымъ существомъ души и тѣми вліяніями, какія онъ испытываетъ со внѣ или свыше и ей приличествуетъ правительственное достоинство въ цѣлостной системѣ душевныхъ дѣйствій. Умъ имѣетъ значеніе свѣта, которымъ озаряется созданная Богомъ жизнь человѣческаго духа съ ея. Богомъ данными законами. Сосредоточенности и неразсѣянности ума могутъ мѣшать не только внѣшнія впечатлѣнія, но и впечатлѣнія міра субъективнаго, внутренняго.
Полная и безраздѣльная сосредоточенность ума на какомъ-либо предметѣ можетъ быть весьма значительно повреждаема или даже парализуема возбужденіемъ какихъ-нибудь стремленій и чувствованій, относящихся къ другимъ предметамъ и вызывающихъ иной рядъ представленій, стремящихся проникнуть въ умъ и овладѣть имъ. Давленіе со стороны этихъ инородныхъ стремленій, чувствованій или представленій, врывающихся въ умъ и сбивающихъ его съ того предмета, на который направляетъ его человѣкъ усиліемъ своей воли, бываетъ иногда такъ сильно, постоянно и настойчиво, что для освобожденія отъ нихъ, какъ должной или желаемой концентраціи ума, остается или осуществить ихъ на дѣлѣ и тѣмъ разрѣдить, такъ сказать, ихъ и лишить силы, или предпринять борьбу съ ними для уничтоженія ихъ въ основѣ. Освобожденіе отъ давленія разсѣивающихъ стремленій и представленій посредствомъ осуществленія ихъ всегда приноситъ лишь временный результатъ, не обезпечивающій въ будущемъ, даже болѣе или менѣе близкомъ отъ новаго появленія и возбужденія ихъ, отъ новаго вліянія, разсѣивающаго умъ. Отсюда является потребность и необходимость нѣкотораго болѣе радикальнаго ограниченія стремленій, своимъ пробужденіемъ отвлекающимъ умъ отъ предмета, на которомъ оно безраздѣльно и сполна должно быть сосредоточено, требуется нѣкоторое подавленіе потребностей, мѣшающихъ желаемой и нужной собранности духа.
Это именно потому, что уже самая ясность, чистота и сила ума стоятъ въ связи съ нѣкоторымъ подавленіемъ чувственности и нѣкоторымъ, если не ослабленіемъ, то утонченіемъ тѣла посредствомъ строгаго воздержанія и умѣренности. „Однимъ словомъ, говоритъ святый Василій Великій въ своемъ наставлeніи юношамъ, все тѣло долженъ презирать тотъ, кто не хочетъ погрязнуть, какъ въ тинѣ, въ его похотяхъ, или пусть нисходитъ ему столько, сколько по словамъ Платона, позволяетъ польза философіи. Сія мысль почти нисколько не различествуетъ отъ словъ апостола Павла, который увѣщаваетъ ни подъ какимъ видомъ не простирать попеченія о тѣлѣ до того, чтобы возникли похоти [CCXLVII]. Ибо тѣ, кои заботятся о благосостояніи тѣла, а душу, управляющую онымъ пренебрегаютъ, какъ ничего не значущую, чѣмъ различаются отъ такихъ людей, которые стараются объ устройствѣ орудій, а въ искусствѣ, дѣйствующемъ сими орудіями, не усовершаются? Итакъ, заключаетъ святый Василій Великій, надлежитъ укрощать и удерживать въ повиновеніи тѣло, какъ удерживаютъ стремленіе какого либо звѣря, возбуждаемыя имъ въ душѣ смятенія усмирять умомъ, какъ бичемъ, и заботясь о духѣ, не давать воли страстямъ, дабы онѣ не увлекли его, подобно какъ необузданные и разъяренные кони увлекаютъ всадника.