Страница 49 из 110
Дѣлается мѣхомъ на сланѣ тотъ, кто истниваетъ плоть свою, не оставляетъ въ ней ничего воспламененнаго и похотнаго, но какъ бы оледеняетъ ее [DCXCIV]. Св. юродивые и смотрѣли на свой подвигъ, какъ на средство къ совершенному умерщвленію плоти для достиженія безстрастія. Они поступали въ жизни своей такъ, какъ научилъ нѣкогда св. Макарій Египетскій одного монаха, спрашивавшаго – какъ спастись? онъ послалъ его на кладбище и велѣлъ сначала хвалить мертвыхъ, а потомъ ругать и послѣ этого сдѣлалъ наставленіе подражать мертвецамъ [DCXCV]. Взглядъ св. юродивыхъ на свой подвигъ, какъ на пріученіе себя къ безстрастію, весьма ясно выраженъ св. юродивымъ Серапіономъ Синдонитомъ въ его бесѣдѣ съ одною затворницею. Узнавъ о ней, св. Серапіонъ пришелъ туда, гдѣ 25 лѣтъ подвизалась затворница и сказалъ прислуживавшей ей старицѣ: „скажи дѣвицѣ, что одинъ монахъ непремѣнно желаетъ съ нею видѣться". „Затворница много лѣтъ никого не видитъ", отвѣчала старица. „Поди, скажи, что я долженъ съ нею видѣться, ибо меня послалъ къ ней Богъ". Но и тутъ она не послушалась. Только черезъ 3 дня св. Серапіонъ получилъ доступъ къ затворницѣ и сказалъ ей: „что ты здѣсь сидишь?". Затворница отвѣчала: „я не сижу, но иду". „Куда ты идешь?" спросилъ св. Серапіонъ. „Къ Богу моему". „Жива ты или умерла?" обратился съ вопросомъ св. юродивый.
„Вѣрую Богу моему, что умерла для міра, ибо кто живетъ по плоти, тотъ не пойдетъ къ Богу". „Если хочешь, сказалъ св. Серапіонъ, увѣрить меня въ томъ, что ты умерла для міра, то сдѣлай то, что я дѣлаю". „Приказывай, но только возможное, и я сдѣлаю".
„Для мертваго, продолжалъ св. юродивый, подобнаго тебѣ, все возможно, кромѣ нечестія – сойди внизъ и пройди". „Я не выхожу 25 лѣтъ, какъ-же теперь пойду?" отвѣчала затворница. „Вотъ не говорила-ли ты, замѣтилъ св. Серапіонъ, я умерла для міра, очевидно, поэтому, что и міръ для тебя не существуетъ. А если такъ, то мертвый ничего не чувствуетъ и для тебя должно быть все равно – выйти или не выйти". Затворница пошла. Когда она дошла до одной церкви, св. Серапіонъ сказалъ ей: „если хочешь меня увѣрить, что ты умерла, а не живешь для людей, то сними съ себя все платье, какъ вотъ я, положи его на плечо и ступай по городу, а я пойду впереди тебя въ такомъ же видѣ". „Но если, отвѣтила она, я сдѣлаю это, то многихъ соблазню такимъ безстыдствомъ и кто-нибудь скажетъ, что это сумасшедшая или бѣснующаяся". „А тебѣ что за дѣло, если это скажутъ, отвѣчалъ св. Серапіонъ: вѣдь, ты говорила, что умерла для людей, а мертвецу нѣтъ никакой до того нужды, бранитъ-ли его кто или смѣется надъ нимъ, потому-что онъ нечувствителенъ ко всему". Тогда затворница сказала: „прикажи мнѣ сдѣлать другой подвигъ; теперь я еще не дошпа, а только молюсь о томъ, чтобы дойти до такой степени". „Смотри же, сестра, сказалъ св. юродивый, не величайся, будто ты святѣе всѣхъ, и не хвались, что умерла для сего міра. Вотъ ты узнала, что жива еще и угождаешь людямъ.
Я могу быть болѣе мертвымъ, чѣмъ ты, и что я умеръ для міра, могу доказать дѣломъ, – именно тѣмъ, что равнодушно взираю на него, ибо не стыдясь и не соблазняясь, могу сдѣлать то, что приказываю тебѣ" [DCXCVI]. Такимъ образомъ, на основаніи разсказаннаго можно заключать, что св. юродивые, препобѣдивъ свою плоть, препобѣждали естество и становились выше его, такъ что все окружающее не могло оказывать на нихъ растлѣвающаго дѣйствія и потому, они пребывали въ міру безстрастными. „А особенно Симеон в столь великое пришёл бесстрастие, что тело его стало, как будто бесчувственное дерево, не ощущающее никакого сильного желания, так как все члены его были умерщвлены " [DCXCVII]; онъ, „Такой чистоты и бесстрастия достиг святой, что и, играя, среди женщин, пребывал, как чистое золото среди огня, и много раз бесстыдные женщины срамно щекотали его, влагая руки в его недра, но он оставался как будто мёртвый, подобный бесчувственному дереву” [DCXCVIII]. Надо думать, что безстрастность такая въ св. юродивыхъ была вслѣдствіе того, что они постоянно слѣдили за своими душевными движеніями и сохраняли свой умъ отъ страстныхъ помысловъ непрестаннымъ молитвеннымъ созерцаніемъ Бога, такъ какъ страсти, по ученію преподобнаго Ѳеона и Діокла, охватываютъ существо человѣка тогда, когда умъ его перестаетъ мыслить о Богѣ, и по необходимости подпадаетъ человѣкъ подъ власть духа плоти [DCXCIX].
Вотъ объясненіе того случая, когда св. Симеонъ, однажды пройдя по городу нагой, зашелъ нагой же въ женскую баню. Притомъ, онъ и самъ другу своему Іоанну діакону объяснилъ свои чувствованія въ женской банѣ: „Поверь мне, брат, что всё равно, как дерево среди дерев, так и я был среди них, не ощущая, что имею тело, не думая, что среди телесных существ нахожусь, но вся моя мысль была устремлена на Божие дело." [DCC]. Св. Виссаріонъ, находясь у блудницы, остается безстрастнымъ. Всѣ св. юродивые именуются св. церковью мужами безстрастія [DCCI].
Безстрастность св. юродивыхъ происходила отъ ихъ мертвенности плоти, которую они убили великими аскетическими подвигами. Кромѣ того непрестанное занятіе души высокими помыслами уцѣломудривало созерцаніе ихъ ума (какъ говорилъ св. Симеонъ), который уже не внималъ безстыднымъ непотребнымъ помысламъ. Св. Нилъ Синайскій вотъ какъ опредѣляетъ значеніе созерцанія въ пріобрѣтеніи безстрастія: „трудъ строгаго житія, изнуряя тѣло, даетъ еще можетъ быть, время страстямъ подвигнуть праздную мысль къ тому, что составляетъ собственно вещество страстей. Умозрѣніе же, содержа привлеченнымъ къ себѣ всецѣлый умъ, не даетъ мѣста, не говорю страсти, но даже и человѣческому помыслу, призывающему можетъ быть и къ необходимой потребности. Не только страстное сластолюбіе препобѣждаетъ услажденіе умозрѣніемъ, въ которомъ съ полезнымъ срастворено пріятное, но и естественную нужду [DCCII]. И въ самомъ дѣлѣ, кто всегда смотритъ въ глубину своего сердца съ непрестаннымъ памятованіемъ о Богѣ, тотъ удаленъ отъ всего житейскаго, такъ какъ ходящій по духу не можетъ знать похотей плоти. Св. Ефремъ Сиринъ говоритъ, что кто постоянно имѣетъ предъ своими очами Іисуса Христа, взираетъ на Него, того не обольститъ никакой грѣхъ, у того ничѣмъ другимъ духъ не возмущается [DCCIII]. Но достиженіе св.
юродивыми безстрастія стоило имъ великихъ трудовъ; они достигали его путемъ непрестанныхъ аскетическихъ подвиговъ: „постомъ, и воздержаніемъ, и на земли леганіемъ, увядилъ еси плотскія страсти: душу же просвѣтилъ еси", воспѣваетъ св. Церковь въ общей службѣ св. юродивымъ [DCCIV]. Но, не смотря на такіе аскетическія лишенія, св. юродивые все-таки подвергались страстнымъ искушеніямъ, и только въ молитвѣ къ Богу находили себѣ упокоеніе и облегченіе. Вотъ что св. Симеонъ юродивый разсказывалъ своему другу Іоанну-діакону:
– Когда я был в пустыне и сначала имел много беспокойства от плотских страстей и молил Бога об облегчении брани, явился мне святой Никон с вопросом:
– Как живешь, брат?
А я отвечал:
– Жестоко страдаю, отче, и если ты мне не поможешь, не знаю, что и делать, потому что плоть сильно восстает на меня.
Старец с улыбкою зачерпнул воды из святого Иордана и вылив мне на живот, с крестным знамением, сказал:
– Вот и здоров ты.
И с тех пор перестал я ощущать плотское вожделение и во сне, и наяву. [DCCV].
Такимъ образомъ, видно, что не безъ тяжкой борьбы и сильныхъ внутреннихъ страданій св. юродивые достигали безстрастія. Не смотря на то, что они всецѣло всю силу своей духовной ревности обращали на дѣла самоисправленія себя отъ нечистотъ и страстей, на высвобожденіе, выразимся словами преосвящ. Ѳеофана, своихъ силъ и укрѣпленіе ихъ въ богоугодной дѣятельности, не взирая на то, что эта работа поглощала все ихъ вниманіе, всѣ труды и все время [DCCVI], однако упорядоченіе и организація въ себѣ безстрастности требовали высшей, божественной помощи, и только божественною помощью, при собственныхъ напряженныхъ усиліяхъ ума и воли, и можно объяснить то явленіе, что св. юродивые, вращаясь почти нагіе въ кругу женщинъ, оставались нечувствительными къ женскимъ прикосновеніямъ. Далѣе, постоянное тяготѣніе ихъ къ Богу („весь умъ св. Симеона въ дѣлѣ Божіи бяше", когда онъ находился въ женской банѣ), внутреннее умное безмолвіе ихъ, не выходя „извнутрь", способно было подать помощь тяготѣнію души къ Богу. Преосв. Ѳеофанъ весьма отчетливо объясняетъ созерцательное состояніе подвижника, постепенно достигающаго безстрастія. „Первымъ условіемъ духовной жизни, пишетъ епископъ-затворникъ, служитъ внутрь пребываніе, которое есть господство человѣка надъ самимъ собою, ибо подвижникъ долженъ стяжать чистоту ума отъ помысловъ, чистоту воли отъ пожеланій, чистоту сердца отъ пристрастій и страстей.