Страница 63 из 150
Съ этой отрицательной стороны, Греческая философія является въ жизни челов?чества, какъ полезная воспитательница ума, освободившая его отъ ложныхъ ученій язычества и своимъ разумнымъ руководствомъ приведшая его въ то безразличное состояніе, въ которомъ онъ сд?лался способнымъ къ принятію высшей истины. Философія приготовила поле для Христіанскаго пос?ва.
Но между Аристотелемъ и общимъ подчиненіемъ міроваго просв?щенія ученію Христіанскому прошло много в?ковъ, въ продолженіе которыхъ многія различныя и противор?чащія системы философіи питали, ут?шали и тревожили разумъ. Однакоже, крайности этихъ системъ принадлежали немногимъ: общее состояніе просв?щенія подчинялось тому, что было общаго крайностямъ, составляя ихъ середину. Между доброд?тельною гордостію стоиковъ и чувственною философіею епикурейцевъ, между заманчивою высотою заоблачныхъ построеній ума въ ново Платонической школ? и безчувственною, неумолимою, всеискореняющею сохою скептицизма стояла философія Аристотеля, къ которой безпрестанно возращался умъ отъ крайнихъ уклоненій, и которая въ самыя односторонности уклонившагося отъ нея мышленія впускала логическія с?ти своей равнодушной системы. Потому можно сказать, что въ древнемъ до Христіанскомъ мір? были н?которые философы различныхъ, противор?чащихъ другъ другу сектъ; но вся масса мыслящаго челов?чества, вся нравственная и умственная сила просв?щенія принадлежала Аристотелю. Какое же именно вліяніе им?ла философія Аристотеля на просв?щеніе и нравственное достоинство челов?ка? Р?шеніе этого вопроса важно не для одной исторіи міра прошедшаго.
Самый ясный и самый короткій отв?тъ на этотъ вопросъ могъ бы, кажется, заключаться въ нравственномъ и умственномъ настроеніи т?хъ в?ковъ, когда эта философія господствовала. Римскій гражданинъ временъ кесаревскихъ былъ живымъ отпечаткомъ ея уб?жденій. Ибо не отд?льныя истины, логическія или метафизическія, составляютъ конечный смыслъ всякой философіи, но то отношеніе, въ которое она поставляетъ челов?ка къ посл?дней искомой истин?, то внутреннее требованіе, въ которое обращается умъ, ею проникнутый. Ибо всякая философія, въ полнот? своего развитія, им?етъ двойной результатъ, или, правильн?е, дв? стороны посл?дняго результата: одна – общій итогъ сознанія, другая – господствующее требованіе, изъ этого итога возникающее. Посл?дняя истина, на которую опирается умъ, указываетъ и на то сокровище, котораго челов?къ пойдетъ искать въ наук? и въ жизни. Въ конц? философской системы, между ея исконной истиной и ея искомой ц?лью, лежитъ уже не мысль, им?ющая опред?ленную формулу, но одинъ, такъ сказать, духъ мысли, ея внутренняя сила, ея сокровенная музыка, которая сопровождаетъ вс? движенія души уб?жденнаго ею челов?ка. И этотъ внутренній духъ, эта живая сила свойственна не однимъ высшимъ философіямъ, доконченнымъ и сомкнутымъ въ своемъ развитіи. Система принадлежитъ школ?; ея сила, ея конечное требованіе принадлежатъ жизни и просв?щенію всего челов?чества.
Но, надобно сознаться, философія Аристотеля, когда она не служила подкр?пленіемъ чужой системы, а д?йствовала самобытно, им?ла на просв?щеніе челов?чества весьма грустное вліяніе, прямо противоположное тому, какое она им?ла на своего перваго ученика, великаго завоевателя Востока. Стремленіе къ лучшему въ кругу обыкновеннаго, къ благоразумному въ ежедневномъ смысл? этого слова, къ возможному, какъ оно опред?ляется вн?шнею д?йствительностію, – были крайними выводами той разумности, которая внушалась системою Аристотеля. Но эти внушенія не пришлись по м?рк? только одного ученика; другимъ вс?мъ они были по плечу. Слушая ихъ, Александръ, кажется, т?мъ напряженн?е развивалъ свою противоположную имъ самобытность, какъ бы на перекоръ сов?тамъ учителя. Можетъ быть даже, безъ этого понужденія благоразумной посредственности въ немъ бы не развилась вся крайность его неблагоразумной геніальности. Но остальное челов?чество т?мъ охотн?е подчинялось вліянію разсудочной философіи, что, при отсутствіи высшихъ уб?жденій, стремленіе къ земному и благоразумно обыкновенному само собой становится господствующимъ характеромъ нравственнаго міра.
Система Аристотеля разорвала ц?льность умственнаго самосознанія и перенесла корень внутреннихъ уб?жденій челов?ка, вн? нравственнаго и эстетическаго смысла, въ отвлеченное сознаніе разсуждающаго разума. Орудія, которыми она познавала истину, ограничивались логическою д?ятельностью ума и безучастною наблюдательностію вн?шняго міра. Наружное бытіе и выразимая, словесная сторона мысли составляли ея единственныя данныя, изъ которыхъ она извлекала то, что можетъ изъ нихъ извлечься логическимъ сц?пленіемъ понятій, – и надобно сознаться, извлекла изъ нихъ все, что этимъ путемъ могло быть извлечено изъ нихъ въ то время. Д?йствительность въ глазахъ Аристотеля была полнымъ воплощеніемъ высшей разумности. Вс? разногласія міра физическаго и нравственнаго были только мнимыя и не только терялись въ общей гармоніи, но были необходимыми звуками для ея в?чно неизм?няемой полноты. Міръ, по его мн?нію, никогда не былъ лучше и не будетъ; онъ всегда достаточно прекрасенъ, ибо никогда не начинался, какъ никогда не кончится, и в?чно останется ц?лъ и неизм?ненъ въ общемъ объем?, безпрестанно изм?няясь и уничтожаясь въ частяхъ своихъ. Но эта полнота и удовлетворительность міра представлялась ему въ холодномъ порядк? отвлеченнаго единства. Высшее благо вид?лъ онъ въ мышленіи, разум?ющемъ это единство сквозь разнообразіе частныхъ явленій, при вн?шнемъ довольств?
и спокойствіи жизни: физическій и умственный комфортъ.
Когда челов?къ освободится отъ нуждъ житейскихъ, говорилъ онъ, тогда только начинаетъ онъ любомудрствовать (между т?мъ какъ, по уб?жденію стоической школы, только одна мудрость можетъ освободить челов?ка отъ нуждъ и тяжестей житейскихъ). Доброд?тель, по мн?нію Аристотеля, не требовала высшей сферы бытія, но состояла въ отысканіи золотой середины между порочными крайностями. Она происходила изъ двухъ источниковъ: изъ отвлеченнаго вывода разума, который, какъ отвлеченный, не давалъ силы духу и не им?лъ понудительности существенной, и изъ привычки, которая слагалась частію изъ отвлеченнаго желанія согласить волю съ предписаніями разума, частію изъ случайности вн?шнихъ обстоятельствъ.
Очевидно, что такой образъ мыслей могъ произвести очень умныхъ зрителей среди разнообразныхъ явленій челов?чества, но совершенно ничтожныхъ д?ятелей. И д?йствительно, философія Аристотеля д?йствовала разрушительно на нравственное достоинство челов?ка. Подкопавъ вс? уб?жденія, лежащія выше разсудочной логики, она уничтожила и вс? побужденія, могущія поднять челов?ка выше его личныхъ интересовъ. Нравственный духъ упалъ; вс? пружины внутренней самобытности ослаб?ли; челов?къ сд?лался послушнымъ орудіемъ окружающихъ обстоятельствъ, разсуждающимъ, но невольнымъ выводомъ вн?шнихъ силъ, – умною матеріей, повинующеюся сил? земныхъ двигателей, выгоды и страха. Немногіе прим?ры стоической доброд?тели составляютъ только р?дкія исключенія, яркія противоположности общему настроенію, и больше подтверждаютъ, ч?мъ ослабляютъ понятіе о всеобщемъ отсутствіи внутренней самобытности. Ибо стоицизмъ могъ возникнуть только, какъ напряженное противор?чіе, какъ грустный протестъ, какъ отчаянное ут?шеніе немногихъ противъ подлости вс?хъ. Между т?мъ даже т? мыслители, которые не исключительно сл?довали Аристотелю, но только изучали его систему, безсознательно вносили результаты его ученія даже въ свое пониманіе другихъ философовъ. Такъ Цицеронъ, въ борьб?
между гибелью отечества и личною безопасностію, ищетъ оправданія своему малодушію въ Платон?; но Платонъ для него им?етъ только тотъ смыслъ, который согласенъ съ Аристотелемъ. Потому, онъ ут?шается мыслію, что Платонъ не сов?туетъ безполезно сопротивляться сил? и вм?шиваться въ д?ла народа, который выжилъ изъ ума. Нравственное ничтожество было общимъ клеймомъ вс?хъ и каждаго; – а еслибы во времена кесарей, при совершенномъ упадк? внутренняго достоинства челов?ка, была вн?шняя образованность еще бол?е развита; если бы изв?стны были жел?зныя дороги и электрическіе телеграфы и пексаны и вс? открытія, которыя подчиняютъ міръ власти бездушнаго разсчета, тогда, – мудрено бы было сказать, чт? тогда вышло бы изъ б?днаго челов?чества.