Страница 85 из 150
Борисъ Годуновъ .
Каждый народъ, им?ющій свою трагедію, им?етъ и свое понятіе о трагическомъ совершенств?. У насъ еще н?тъ ни того, ни другаго. Правда, что когда Французская школа у насъ господствовала, мы думали им?ть образца въ Озеров?; но съ т?хъ поръ вкусъ нашей публики такъ изм?нился, что трагедіи Озерова не только не почитаются образцовыми, но врядъ ли изъ десяти читателей одинъ отдастъ ему половину той справедливости, которую онъ заслуживаетъ; ибо оц?нить красоту, начинающую увядать, еще трудн?е, ч?мъ отдать справедливость совершенной древности или восхищаться посредственностію новою; и я ув?ренъ, что большая часть нашихъ самозванцевъ романтиковъ готова пром?нять вс? лучшія созданія Расина на любую Морлакскую п?сню.
Чего же требуемъ мы теперь и чего должны мы требовать отъ трагедіи Русской? Нужна ли намъ трагедія Испанская? или Н?мецкая? или Англійская? или Французская? или чисто Греческая? или составная изъ вс?хъ сихъ родовъ? и какого рода долженъ быть сей составъ? Сколько какихъ элементовъ должно входить въ нее? И н?тъ ли элемента намъ исключительно свойственнаго?
Вотъ вопросы, на которые критикъ и публика могутъ отв?чать только отрицательно; прямой отв?тъ на нихъ принадлежитъ одному поэту; ибо ни въ какой литератур? правила вкуса не предшествовали образцамъ. Не чужіе уроки, но собственная жизнь, собственные опыты должны научить насъ мыслить и судить. Покуда мы довольствуемся общими истинами, не прим?ненными къ особенности нашего просв?щенія, не извлеченными изъ коренныхъ потребностей нашего быта, до т?хъ поръ мы еще не им?емъ своего мн?нія, либо им?емъ ошибочное; не ц?нимъ хорошаго приличнаго потому, что ищемъ невозможнаго совершеннаго, либо слишкомъ ц?нимъ недостаточное потому, что смотримъ на него издали общей мысли, и вообще м?ряемъ себя на чужой аршинъ и твердимъ чужія правила, не понимая ихъ м?стныхъ и временныхъ отношеній.
Это особенно ясно въ исторіи нов?йшей литературы; ибо мы видимъ, что въ каждомъ народ? рожденію собственной словесности предшествовало поклоненіе чужой, уже развившейся. Но если первые поэты были везд? подражателями, то естественно, что первые судьи ихъ держались всегда чужаго кодекса и повторяли наизусть чужія правила, не спрашиваясь ни съ особенностями своего народа, ни съ его вкусомъ, ни съ его потребностями, ни съ его участіемъ. Не мен?е естественно и то, что для такихъ судей лучшими произведеніями казались всегда произведенія посредственныя; что лучшая часть публики никогда не была на ихъ сторон?, и что явленіе истиннаго генія не столько поражало ихъ воображеніе, сколько удивляло ихъ умъ, см?шивая вс? разсчеты ихъ прежнихъ теорій.
Только тогда, когда новыя покол?нія, воспитанныя на образцахъ отечественныхъ, получатъ самобытность вкуса и твердость мн?нія независимаго отъ чужеземныхъ вліяній, только тогда можетъ критика утвердиться на законахъ в?рныхъ, строгихъ, общепринятыхъ, благод?тельныхъ для посл?дователей и страшныхъ для нарушителей. Но до т?хъ поръ приговоръ литературнымъ произведеніямъ зависитъ почти исключительно отъ особеннаго вкуса особенныхъ судей, и только случайно сходится съ мн?ніемъ образованнаго большинства.
Вотъ одна изъ причинъ, почему у насъ до сихъ поръ еще н?тъ критики. Да, я не знаю ни одного литературнаго сужденія, которое бы можно было принять за образецъ истиннаго воззр?нія на нашу словесность. Не говоря уже о критикахъ, внушенныхъ пристрастіемъ, не говоря о безотчетныхъ похвалахъ или порицаніяхъ друзей и недруговъ, – возмемъ т? сужденія объ литератур? нашей, которыя составлены съ самою большею отчетливостью и съ самымъ меньшимъ пристрастіемъ: и мы везд? найдемъ зависимость мн?нія отъ вліяній словесностей иностранныхъ. Тотъ судитъ насъ по законамъ, принятымъ въ литератур? Французской, тотъ образцомъ своимъ беретъ литературу Н?мецкую, тотъ Англійскую, и хвалитъ все, что сходно съ его идеаломъ, и порицаетъ все, что не сходно съ нимъ. Однимъ словомъ, н?тъ ни одного критическаго сочиненія, которое бы не обнаруживало пристрастія автора къ той или другой иностранной словесности, пристрастія по большей части безотчетнаго; ибо тотъ же критикъ, который судитъ писателей нашихъ по законамъ чужимъ, обыкновенно самъ требуетъ отъ нихъ національности и укоряетъ за подражательность.
Самымъ лучшимъ подтвержденіемъ сказаннаго нами могутъ служить вышедшіе до сихъ поръ разборы Бориса Годунова. Иной критикъ, помня Лагарпа, хвалитъ особенно т? сцены, которыя бол?е напоминаютъ трагедію Французскую, и порицаетъ т?, которымъ не видитъ прим?ра у Французскихъ классиковъ. Другой, въ честь Шлегелю, требуетъ отъ Пушкина сходства съ Шекспиромъ, и упрекаетъ за все, ч?мъ поэтъ нашъ отличается отъ Англійскаго трагика, и восхищается только т?мъ, что находитъ между обоими общаго. Каждый, по видимому, приноситъ свою систему, свой взглядъ на вещи, и ни одинъ, въ самомъ д?л?, не им?етъ своего взгляда; ибо каждый занялъ его у писателей иностранныхъ, иногда прямо, но чаще по наслышк?. И эта привычка смотр?ть на Русскую литературу сквозь чужіе очки иностранныхъ системъ до того осл?пила нашихъ критиковъ, что они въ трагедіи Пушкина не только не зам?тили, въ чемъ состоятъ ея главныя красоты и недостатки; но даже не поняли, въ чемъ состоитъ ея содержаніе.
Въ ней н?тъ единства, – говорятъ н?которые изъ критиковъ, – н?тъ поэтической гармоніи, ибо главное лицо: Борисъ, заслонено лицомъ второстепеннымъ, Отрепьевымъ.
Н?тъ, – говорятъ другіе, – главное лицо не Борисъ, а Самозванецъ; жаль только, что онъ не довольно развитъ, и что не весь интересъ сосредоточивается на немъ; ибо гд? н?тъ единства интереса, тамъ н?тъ стройности.
Вы ошибаетесь, – говоритъ третій, – интересъ не долженъ сосредоточиваться ни на Борис?, ни на Самозванц?. Трагедія Пушкина есть трагедія историческая , сл?довательно, не страсть, не характеръ, не лицо должны быть главнымъ ея предметомъ, но ц?лое время, в?къ . Пушкинъ то и сд?лалъ: онъ представилъ въ трагедіи своей в?рный очеркъ в?ка, сохранилъ вс? его краски, вс? особенности его цв?та. Жаль только, что эта картина начертана поверхностно и не полно; ибо въ ней забыто многое характеристическое, и развито многое лишнее, наприм?ръ, характеръ Марины и т. п. Еслибы Пушкинъ понялъ глубже время Бориса, онъ бы представилъ его полн?е и ощутительн?е, то есть, другими словами: подражая бол?е Шекспиру, Пушкинъ бол?е удовлетворилъ бы требованіямъ Шлегеля. Но забудемъ на время нашихъ критиковъ и Шекспира и Шлегеля и вс? теоріи трагедій; посмотримъ на Бориса Годунова глазами не предуб?жденными системою, и не заботясь о томъ, чт? должно быть средоточіемъ трагедіи, – спросимъ самихъ себя: чт? составляетъ главный предметъ созданія Пушкина?
Очевидно, что и Борисъ, и Самозванецъ, и Россія, и Польша, и народъ, и царедворцы, и монашеская келья, и государственный сов?тъ – вс? лица и вс? сцены трагедіи развиты только въ одномъ отношеніи : въ отношеніи къ посл?дствіямъ цареубійства. Т?нь умерщвленнаго Димитрія царствуетъ въ трагедіи отъ начала до конца, управляетъ ходомъ вс?хъ событій, служитъ связью вс?мъ лицамъ и сценамъ, разставляетъ въ одну перспективу вс? отд?льныя группы, и различнымъ краскамъ даетъ одинъ общій тонъ, одинъ кровавый отт?нокъ. Доказывать это, значило бы переписать всю трагедію.
Но если убіеніе Димитрія съ его государственными посл?дствіями составляетъ главную нить и главный узелъ созданія Пушкина, если критики не смотря на то искали средоточія трагедіи въ Борис?, или въ Самозванц?, или въ жизни народа, и т. п., то очевидно, что они по сов?сти не могли быть довольны поэтомъ и должны были находить въ немъ и нестройность, и неполноту, и мелкость, и незр?лость; ибо при такомъ отношеніи судей къ художнику, ч?мъ бол?е гармоніи въ твореніи посл?дняго, т?мъ оно кажется разногласн?е для первыхъ, какъ в?рно разсчитанная перспектива для избравшаго ложный фокусъ.
Но если бы, вм?сто фактическихъ посл?дствій цареубійства, Пушкинъ развилъ намъ бол?е его психологическое вліяніе на Бориса, какъ Шекспиръ въ Макбет?; если бы вм?сто Русскаго монаха, который въ темной кель? произноситъ надъ Годуновымъ приговоръ судьбы и потомства, поэтъ представилъ намъ Шекспировскихъ в?дьмъ, или Мюльнерову волшебницу цыганку, или пророческій сонъ
Pendant l'horreur d'une profonde nuit,
тогда, конечно, онъ былъ бы скор?е понятъ и принятъ съ б?льшимъ восторгомъ. Но чтобы оц?нить Годунова, какъ его создалъ Пушкинъ, надобно было отказаться отъ многихъ ученыхъ и школьныхъ предразсудковъ, которые не уступаютъ никакимъ другимъ ни въ упорности, ни въ односторонности.