Страница 94 из 150
Но не одна жизнь, и сама поэзія съ этой точки зр?нія является намъ вдвойн?: сначала какъ пророчество, какъ сердечная догадка, потомъ какъ исторія, какъ сердечное воспоминаніе о лучшихъ минутахъ души. Въ первомъ случа?, она увлекаетъ въ міръ неземной; во второмъ, – она изъ д?йствительной жизни извлекаетъ т? мгновенія, когда два міра прикасались другъ друга, и передаетъ сіи мгновенія какъ в?рное, чистое зеркало. Но и та и другая им?ютъ одно начало, одинъ источникъ, – и вотъ почему намъ не странно въ сочиненіяхъ Языкова встр?тить веселую застольную п?снь подл? святой молитвы, и отблескъ разгульной жизни студента подл? высокаго псалма. Напротивъ, при самыхъ разнородныхъ предметахъ лира Языкова всегда остается в?рною своему главному тону, такъ что вс? стихи его, вм?ст? взятые, кажутся искрами одного огня, блестящими отрывками одной поэмы, недосказанной, разорванной, но которой ц?лость и стройность понятны изъ частей. Такъ иногда въ немногихъ поступкахъ челов?ка съ характеромъ открывается намъ вся исторія его жизни.
Но именно потому, что господствующій идеалъ Языкова есть праздникъ сердца, просторъ души и жизни, потому господствующее чувство его поэзіи есть какой то электрическій восторгъ; и господствующій тонъ его стиховъ – какая то звучная торжественность.
Эта звучная торжественность, соединенная съ мужественною силою, эта роскошь, этотъ блескъ и раздолье, эта кипучесть и звонкость, эта пышность и великол?піе языка, украшенныя, проникнутыя изяществомъ вкуса и граціи – вотъ отличительная прелесть и вм?ст? особенное клеймо стиха Языкова. Даже тамъ, гд? всего мен?е выражается господствующій духъ его поэзіи, нельзя не узнать его стиховъ по особенной гармоніи и яркости звуковъ, принадлежащихъ его лир? исключительно.
Но эта особенность, такъ р?зко отличающая его стихъ отъ другихъ Русскихъ стиховъ, становится еще зам?тн?е, когда мы сличаемъ его съ поэтами иностранными. И въ этомъ случа? особенно счастливъ Языковъ т?мъ, что главное отличіе его сл?ва есть вм?ст? и главное отличіе Русскаго языка. Ибо, если языкъ Итальянскій можетъ спорить съ нашимъ въ гармоніи вообще, то, конечно, уступитъ ему въ мужественной звучности, въ великол?піи и торжественности, – и сл?довательно поэтъ, котораго стихъ превосходитъ вс? Русскіе стихи, именно т?мъ, ч?мъ языкъ Русскій превосходитъ другіе языки, – становится въ этомъ отношеніи поэтомъ образцомъ не для одной Россіи.
Но сія наружная особенность стиховъ Языкова потому только и могла развиться до такой степени совершенства, что она, какъ мы уже зам?тили, служитъ небходимымъ выраженіемъ внутренней особенности его поэзіи. Это не просто т?ло, въ которое вдохнули душу, но душа, которая приняла очевидность т?ла.
Любопытно наблюдать, читая Языкова, какъ господствующее направленіе его поэзіи оставляетъ сл?ды свои на каждомъ чувств? поэта, и какъ вс? предметы, его окружающіе, отзываются ему т?мъ же отголоскомъ. Я не представляю прим?ровъ потому, что для этого надобно бы было переписать все собраніе его стихотвореній; напомню только выраженіе того чувства, которое всего чаще восп?вается поэтами, и потому всего ясн?е можетъ показать ихъ особенность:
А вы, п?вца внимательные други,
Товарищи, – какъ думаете вы?
Для васъ я п?лъ Н?мецкіе досуги,
Сп?сивый хм?ль ученой головы,
И праздникъ тотъ, шумящій ежегодно,
Тамъ у пруда, на бархат? луговъ,
Гд? обогнулъ заливъ голубоводный
Зеленый скатъ л?систыхъ береговъ? –
Луна взошла, древа благоухали,
Зефир? весны струилъ ночную т?нь,
Костеръ пылалъ – мы долго пировали
И, бурные, прив?тствовали день!
Товарищи! не правда ли? на пир?
Не рознилъ вамъ лирическій поэтъ?
А этотъ пиръ не на обумъ восп?тъ,
И вы моей порадовались лир? !...
Н?тъ, не для васъ! – Она меня хвалила,
Ей нравились разгульный мой в?нокъ,
И младости заносчивая сила,
И пламенныхъ восторговъ кипятокъ.
Когда она игривыми мечтами,
Радушная, пресл?довала ихъ;
Когда она, веселыми устами,
Мой счастливый произносила стихъ –
Торжественна, полна очарованья,
Св?жа, и гд? была душа моя!
О, прочь мои грядущія созданья,
О, горе мн?, когда забуду я
Огонь ея прив?тливаго взора,
И на чел? избытокъ стройныхъ думъ,
И сладкій звукъ р?чей, и св?тлый умъ
Въ ліющемся кристалл? разговора.
Ее ужъ н?тъ! Все было въ ней прекрасно!
И тайна въ ней великая жила,
Что юношу стремило самовластно
На видный путь и чистыя д?ла;
Онъ чувствовалъ: возвышенныя блага
Есть на земл?! – Есть ц?лый міръ труда
И въ немъ – надеждъ и помысловъ отвага,
И бытіе привольное всегда!
Блаженъ, кого любовь ея ласкала,
Кто п?лъ ее подъ небомъ лучшихъ л?тъ....
Она всего поэта понимала –
И гордъ, и тихъ, и трепетенъ поэтъ
Ей приносилъ свое боготворенье;
И радостно, во имя божества,
Сбирались въ хоръ созвучныя слова!
Какъ ?иміамъ, гор?ло вдохновенье!
Не знаю, усп?лъ ли я выразить ясно мои мысли, говоря о господствующемъ направленіи Языкова; но если я былъ столько счастливъ, что читатели мои разд?лили мое мн?ніе, то мн? не нужно продолжать бол?е. Опред?ливъ характеръ поэзіи, мы опред?лили все; ибо въ немъ заключаются и ея особенныя красоты, и ея особенные недостатки. Но пусть, кто хочетъ, пріискиваетъ для нихъ соотв?тственные разряды и названія, – я ум?ю только наслаждаться и, признаюсь, слишкомъ л?нивъ для того, чтобы играть словами безъ ц?ли, и столько ожидаю отъ Языкова въ будущемъ, что не могу въ настоящихъ недостаткахъ его вид?ть что либо существенное.
Теперь, судя по н?которымъ стихотвореніямъ его собранія, кажется, что для поэзіи его уже занялась заря новой эпохи. В?роятно, поэтъ, проникнувъ глубже въ жизнь и д?йствительность, разовьетъ идеалъ свой до большей существенности. По крайней м?р?, надежда принадлежитъ къ числу т?хъ чувствъ, которыя всего сильн?е возбуждаются его стихотвореніями, – и если бы поэзіи его суждено было остаться навсегда въ томъ кругу мечтательности, въ какомъ она заключалась до сихъ поръ, то мы бы упрекнули въ этомъ судьбу, которая, даровавъ намъ поэта, послала его въ міръ слишкомъ рано или слишкомъ поздно для полнаго могучаго д?йствованія; ибо въ наше время вс? важн?йшіе вопросы бытія и усп?ха таятся въ опытахъ д?йствительности и въ сочувствіи съ жизнію обще челов?ческою: а потому поэзія, не проникнутая существенностью, не можетъ им?ть вліянія довольно обширнаго на людей, ни довольно глубокаго на челов?ка.
Впрочемъ, если мы желаемъ б?льшаго развитія для поэзіи Языкова, то это никакъ не значитъ, чтобы мы желали ей изм?ниться; напротивъ, мы повторяемъ за нимъ, – и въ этомъ присоединятся къ намъ вс?, кто понимаютъ поэта и сочувствуютъ ему, – мы повторяемъ отъ сердца за него его молитву къ Провид?нію:
Пусть, неизм?ненъ, жизни новой
Придетъ къ таинственнымъ вратамъ,
Какъ Волги валъ б?логоловый
Доходитъ ц?лым къ берегамъ!
Е. А. Баратынскій.
(1845).
Баратынскій родился въ 1800 году61, т. е. въ одинъ годъ съ Пушкинымъ; оба были ровесники в?ку. – Отъ природы получилъ онъ необыкновенныя способности: сердце глубоко чувствительное, душу, исполненную незасыпающей любви къ прекрасному, умъ св?тлый, обширный и вм?ст? тонкій, такъ сказать, до микроскопической проницательности, – и особенно внимательный къ предметамъ возвышеннымъ и поэтическимъ, къ вопросамъ глубокомысленнымъ, къ движеніямъ внутренней жизни, къ т?мъ мыслямъ, которыя согр?ваютъ сердце, проясняя разумъ, – къ т?мъ музыкальнымъ мыслямъ, въ которыхъ голосъ сердца и голосъ разума сливается созвучно въ одно задумчивое размышленіе. – Въ первомъ д?тств? получилъ онъ самое тщательное воспитаніе; оно много помогло впосл?дствіи развитію его необыкновенно утонченнаго вкуса. – Но молодость его была несчастлива. Въ далекой Финляндіи, посреди дикой и мрачной природы, въ разлук? съ родными и близкими ему людьми, съ неодолимою тоскою по родин?, вдали отъ т?хъ, кто могъ бы понять его и ут?шить сочувствіемъ, печально и одиноко провелъ онъ лучшіе годы своей юности. Это обстоятельство в?роятно сод?йствовало къ тому, что его самыя св?тлыя мысли, и даже въ самое счастливое время его жизни, остались навсегда проникнуты тихою, но неотразимою грустію.
Впрочемъ, можетъ быть, онъ и отъ природы уже былъ склоненъ къ этому направленію мысли, которое очень часто зам?чается въ людяхъ, соединяющихъ глубокій умъ съ глубокою чувствительностію. Оно происходитъ в?роятно оттого, что такіе люди смотрятъ на жизнь не шутя, разум?ютъ ея высокую тайну, понимаютъ важность своего назначенія, и вм?ст? неотступно чувствуютъ б?дность земнаго бытія. Оттого они даже въ кругу забавъ и шумныхъ удовольствій часто кажутся печальными; оттого самое чувство радости для нихъ бываетъ соединено съ непреодолимою задумчивостію и скор?е похоже на грусть, ч?мъ на веселость обыкновенныхъ людей.