Страница 2 из 3
Вс. 10.11.91…. Моя милая Олечка обрадовалась вчера, когда я сказал ей при въезде из областного тумана в Москву, что семья, дети не дают смысла жизни. Она всегда так думала. Нет смысла. Всё отнято. (У целой страны.) Еще когда — нескоро — будет гордость от того, чем были…
Пт. 15.12.91. Сегодня в 8 утра очередь до конца квартала в молочный магазин. В Твери по суткам — за хлебом. Страна? Я доплелся до дома, на колени упал в коридоре, головой в пол. Т. е. увидев очередь, я повернул. У входа в магазин кричали и дрались тесной толпой. Неля с Андреем ездят далеко покупать по 50 р. трехлитровую банку…
Рождество 1991 (западное). Абсурд длится давно. Абсурдом хотят убить, пришибить, вывернуть наизнанку. Расплакаться. Но нет, я всегда подбираю руки, ноги, челюсть, глаза и тащу, причем всё это вываливается, куда‑то. Куда? Давно можно и нужно было бросить. Признаться людям: господа, я вас обманывал, мне некуда нести всё это. Они бы утешили, посадили в уголочке на стул: сиди тут, вот сухарик. Я ем сухарик и плачу — уже свой? — Красивые, обаятельные.
Bс. 5.1.1992…. Вдруг вспоминаю о книжной распродаже около Боткинской больницы… Какая настороженная пустынная Москва! То, что высыпет на улицы после 9, — не люди. Какое странное место, спортивный зал с батутовой (?) дорожкой, воздушный, и интенсивное таскание упаковок книг в обе стороны. Магазины сбрасывают сюда свое, чтобы не продавать по номиналу, и продают Дали 30 (номинал 21), четырехтомник Мандельштама 70, «Секс в жизни женщины» 30, «Русские волшебные сказки» 45, «Волшебный ключик» 25, «Сказки русских писателей» 25. С 5.30 в той же темноте те же пачки выносят воровато в частные машины, их много, — и в самом деле, откуда же взяты на перекрестках, в метро, в университетских продажах Мандельштам 130, «Секс в жизни мужчины» 42, Дали 42 и т. д. или дороже (теперь, в этом году, после подорожания явно дороже). Думаешь: как отвратительно, дважды тебя (и издательство) обирают. Но и думаешь: а когда Д. через отцовскую номенклатурность все те книги имел за ничто, а ты никогда — разве было лучше?.. Мне навстречу бегут из открывшегося метро люди с тележками за книгами теми — как этих людей много! Книгоноши. — Между прочим, все говорят «три» вместо «тридцать», четыре с половиной» и т. д. — и «три с половиной» вместо 350, тоже, т. е. надо догадываться. Скорее всего, продают сами магазинные или их люди — или сами издательские?
Разбирают уличные торговцы, которые изучили спрос и знают места. Чего ты хочешь? Узнавай вовремя.
Сб. 11.1.92. Боже мой, держись, ты почти один прав. Вчера купил книгу И.: болезненное, мученическое кривляние. Потом он убил себя. Гадкое, мученическое кривляние современной коллективной «души». Вчера в подземном пестром переходе высокий красивый молодой человек торгует зеркальцем, помадой. Насмешливо смотрю на него: не стыдно? Ему стыдно. Пишу у Хайдеггера Мейстера Экхарта: «В чьем существе нет величия, какое бы дело они ни творили, не выйдет ничего». Ах не бойся и не брани, только жалей. Прав ты один, из миллионов. Ничего, что так случилось. Раз так случилось, так случилось. Я не знаю почему, почему такая лотерея. Но она такая. Боже мой, боже мой, как всё просто: людям не хватает ровно того, чего не хватает тебе, безусловного и устойчивого желания, чтобы было хорошо. Люди не хотят, чтобы было хорошо, ты это вчера видел, вглядываясь в лица, когда оказывалось, что лучшие лица — запечатанные, вообще не проснувшиеся. А проснувшиеся уже не хотят хорошо, разнообразно и сложно мстят. Т. е. точно как ты. Боже мой, дозволь людям быть, дозволь ради Господа миру быть, не подсекай цензурой, радуйся тому, что есть — всему! Хотя бы ты один, раз никто: ничего страшного.
Вт. 14.1.92. Ты идешь в учреждения новой власти, хочешь сохранить лицо — почему бы и нет, твое дело правое и ты просишь то, что давно тебе причитается и что иначе беззаконно просто берут себе вдобавок к многому, что уже имеют, — но не можешь, потому что само твое тело, занимая пространство, уже попало в поле зоркости, его держат под острым прицелом, и что бы ты ни сказал, как бы ты ни повернулся, ты будешь обобран: как проходя через заставу. Власти — заставы, через которые так или иначе пропускаются все люди, потому что не то что на заставах дают, а просто непропущенных, тех, с кого не взято там, с тех будут брать ниже и гораздо жесточе, — как пошли же мы в милицию, когда E. П. не пустила нас ночью в дом, — и ведь пригрозил же я ей сам, что выдам ее ближайшему начальству.
«Шестакова Зинаида Александровна» умилилась при виде меня в глубинах 5–го этажа гигантской заставы на Проспекте мира 18, прежде райкома (Дзержинского) и райсовета вместе: какой я честный, хорошенький, правильный; она даже погладила меня и повеселила, обрадовала: через неделю, сказала она со сладкой–сладкой улыбкой на сытом круглом лице, через неделю максимум всеми вашими делами начнут заниматься (а вопрос в том, чтобы выделить новые должности и ставки, и я с моей просьбой позарез нужен для этого, кивая на меня будут говорить, насколько немедленно нужны те новые должности и ставки, особенно если я напишу письменную жалобу, я сразу продвину дело); и она любовно, бережно готовит меня к тому, чтобы и через неделю, и через две, и через три я снова ходил и ходил по тем коридорам и она бы меня сладко учила, раздавливая, осаживая, такого правильного, добросовестного, хорошего, — осаживала, вводила в разум, в чувство, пропитывала своим знанием. Каким? Что народ — мальки в банке, рожающие–рождающие, я видел этот народ на улице в погоне за крохами, крохами, малопитательными крохами, и «яко агнец перед стригущими его безгласен». — Попробуй ты, на самом дне банки, сделать иначе, чем все силы твои тратить на копошение, попробуй не озираться в автобусе на шелест контролера, попробуй найди себе другой дом, чем этот несчастный и проклятый, темный, сырой и холодный…
Простор, которым ты хвалился, был обманом, потому что вчера померкла вечерняя луна, и старый странный малек в банке метро, оглядываясь на других мальков, не мог остановиться на их глазах — слишком ясное и обреченное знание шло от них, и забота, нищета и ожидание слишком были ясно прописаны на твоем лице, а другого ничего они там не видели… Люди чуть шевельнулись, и шевеление, как всякое шевеление, сейчас же дало жизнь целой новой армии контролирующих, останавливающих, проверяющих, которые теперь заботливыми пальцами ведут каждый завалящий кусочек к каждому рту, старательно отламывая от него по дороге. — Интересно, чиновные женщины кто, какой у них пол? Они уже не женщины. — А просители–мужчины кто, разве они мужчины?..
Сб. 29.2.92…. Сколько силы! Библейская страна!… Я был прав: мы стоим, или лежим, на пороге мира.
… «Падение Берлина». В Армавире, в зале кинотеатра, который мне казался торжественным и таинственным. Цветной фильм, какое чудо, широкое страстное лицо Андреева смотрит крупным планом и глушит. На экране бегут массы и втаптывают в землю, в молчание. Пушки и Сталин как придвинувшееся небо задают божественную высоту, куда успокойся, не подвинешься никогда. Ты знаешь свое место и пьешь тонкую, далекую тоску, как быстрая Кубань, как колкий ураган, как февральское тепло, как июльские цикады, как ящерицы на камне, как октябрьская затаенная волшебная тишь. Как «Повести Белкина», книжка белая, тонкая, с золотым письмом прописью на обложке, с удивительным простором внутри. Ты загнан и спасен. Посвящен в пустоту мира.
Все, от полноватой смазливой молодой мамы Антона, от разваливающегося глушителя до полувоенного гаража на Крутицком подворье, до Роминых выходок сцеплено невидимой ниткой настоящего, кричит о молчании, падая вверх ли вниз ли, падает в Прошлое, в руки Бога, в котором всё было именно так, как было, и не было, чтобы не было того, что было. Боже мой, неужели, неужели? Но молчи; не выдай.
Я вхожу без стука в паспортный стол и сажусь без приглашения на диван. Майор говорит о даме, прописавшей грузина, и смотрит советуясь на меня. Я задумчиво смотрю на него. Он моя власть, я его власть, суд, Ольга совесть его и меня, тихая, безвластная. Боже, где‑нибудь такое еще возможно? Почему всё так ясно говорит? О том, что всё так, что так быть должно, что это так прочерчено через точку секунды алмазным карандашом, пропечатано золотой печаткой. Отвались на ходу глушитель, загорись машина, сойди с ума ты, Ольга, не удайся роды, прорвись озоновый слой, отравись Москва ядом, которого в ней хватит на десять человечеств, — или останься ты в морге Склифосовского с лапаротомией и нехваткой органов, — и всё погибло. Но всё заворожено волшебной ворожбой, 24–м мая 1990, и ты плывешь в загадочном сне. В чем дело, Господи, в чем дело? Дело вовсе не в том, что ты заворожен от смерти, а в том, что со смертью ничего не кончается, всё начинается, и то, что не кончается тогда, уже сейчас хочет быть, требует человека, чтобы быть. Зачем ему быть? Да затем, что кроме него ничего нет. Хочет потому, что может.