Страница 3 из 3
Чтв. 5.3.92. Как ясно: крутые мальчики мстят и долго еще и круто будут мстить за что? за чушь, которую им втолковывали, вбивали, когда они были еще послушные, вбивал кто? серые мышки, которые на фоне государства занимали серое пятнышко, детскосадовские дамские существа. За это будут мстить, очень долго, очень круто, и растопчут в мести робкий росточек настоящей травки, дом приватизируют, первый этаж сдадут в наем инофирме, неплатящую (нищую) гимназию попросят, «найдите себе пожалуйста другое место, жители хотят получать доход, отремонтируют». Сладость мести, размашистой. — А я скажу: еще и мало. И визги «писателей» смехотворны. Они писали не то, что надо было писать. Они писали на бланках, которые им загадочные руки из темноты подсовывали и потом исписанными забирали и куда‑то посылали дальше. Загадочное темное движение. Что, думаете, политиков, людей! Черта с два! Хуже. Больше. Страшнее. «Писатели земли русской». На немногих, которые были и которым зажали рот, наседали сразу толпы (как 17 толстых гладких ленивых на 43 ребеночка, бледных и в слезках, «детский сад» — зловеще звучит) бойких пишущих разодрать, растащить по ниткам, насесть. «Гладких и жуирующих художников и писателей не бывает». Какой же я писатель, если не гладкий и не жуирующий, я имею право — и жаловаться, что другие жуируют больше. Говорящие больше делают, чем не говорящие. Говорящие страшно много делают.
Они делают так, что издалека развертывается и широко размахивается месть. Месть за что? За слово. За каждое слово несоразмерная месть. Это ли не торжество слова? «Дикий капитализм». А я скажу: триумф российской словесности, ее очистительный костер.
Вс. 8.3.92. Посмертная жизнь уже сейчас, в проблесках того, что не поддается словам не потому, что нет слов, а потому, что слова всегда уже после и опоздали. И смерть для «этого» уже поздно, уже опоздала… Россия остается широкой, тут всегда (?) будет место для нечищеных ботинок. Г. кладет ее запихивает в карман и возможно будет славен — он как бы для того, чтобы снести, унести за собой муть… Как сладко смирение, как прекрасна свобода! Раньше мне мешало подозрение к себе, что я утешаю себя «запредельным» и «личным», оттого, что бездарен и не имею успеха. Но теперь всё вошло в одну колею: никакого «успеха», кроме этого, вовсе нет. — Об успехе думает С. Отрицательно. Как он грязен и как он ей не нужен. Об успехе думает Г. Об успехе думает журналист Л. Я могу теперь спокойно не думать.
Чтв. 19.3.92…. Странно, странно. Ты висишь. Без помощи. Попробуй за что‑то схватиться — и упадешь.
Ср. 25.3.92. Я думаю: З., подаяние данное мне, бегание по городу с молочными бутылками, страшная К., недавно приехавшая с Цейлона, скрывшийся Р., «Наука», издающая хиромантию… Думаю так и пишу из Ницше: Фактически всякий крупный рост приносит с собой также страшный распад и гибель: страдание, симптомы заката принадлежат к временам громадных шагов вперед. — Да, какие‑то шаги вперед через распад. Как зерно. Если бы зерно стало, захотело себя хранить. — И достаточно одного зерна, собственно. Не бойся. Достаточно одного зерна, но на деле их будет больше, просто много.
Во время голода на Украине всех дольше держались семьи, где порядливая мать утешала деток, еще, голодная, пела им сказки. Потом и эти семьи погибали. Рядом городские люди думали, как они хорошо устроились (как они в городе хорошо, и как, наверное, лучше, всегда другим лучше, в себе, всё‑таки). — Самонаказание. Я боюсь, что оно будет маленькое. Для сохранения русского народа надо, чтобы оно было большое, за его падение. Очистительный огонь.
Еще я сейчас пишу. Через полгода буду уже выцарапывать из земли съедобные корешки.
Пт. 27.3.92. Проект конституции. Ложь с самого начала, всё обволакивающая: на первом месте человек. Человек никогда не был на первом месте, никогда не может быть и не будет. Т. e. опять не просто темное остается на свободе, но ему оставляется прикрытие.
Вс. 29.3.92. Просохшая тропинка, где ножи втыкаются, земля режется. Скажи, что этого не понимают кошки, зайцы. Они ослеплены, онемели от экстаза, умрут без слов за эту прелесть. А порча в человеке? Только очень временная, только в публицистике. На деле и он тоже умрет, умирает за тайну. Так Н. И. вдруг сникла и загрустила, когда ни с того, ни с сего ее хлестнул зачем‑то И. З. то ли в ЛГ, то ли еще где. «Ах публицистика ли мне нужна». Грязная газета, грязный журнал, годящиеся только чтобы не было еще большей грязи, подстелить. Что, рад шофер, с утра садящийся за руль давить и губить воздух? Да он проклял себя и мстит направо и налево. Всякий преступник мстит, прежде всего себе. «Он развлекается в ресторане». Да это смерть выбранная на миру, «смотрите, что со мной стало, и что я с собой делаю и обязательно сделаю». «Смотрите как я себя гнусного трачу и обязательно растрачу». «Но сначала растрачу других подлецов таких же»… Тропинка просохшая, нож режет и не в игре смрадной дело, а в веянии — откуда, куда, кем, что обещано? Каждый умрет за эту тайну. Город скопом губит себя, кричит, проваливается. Его спасают муравьи: не «тележурналист», а мышка изобретатель, невидимый, этой телекамеры, этой химии красок. Его имя на экране никогда не появляется. «Кто придумал телевизор». Неслышный муравей. Он вытягивает и вытянет, спасет технику. Кто ему что говорит?
Не смрадная игра, а ветерок послезавтрашней первоапрельской ночи. — Когда КАМАЗ, когда объектив уже изобретен и создан, блуждающий, рыщущий схватит и это. «Мартышка и очки». Будет прилагать, применять, прикладывать, потом бросит. — Пока не придет и его тоже спасти Феллини, Бергман… Чарли Чаплин сладок в «Великом диктаторе» с мячом–земным шаром, совсем не страшен, лирически мечтателен; и в криках «Штрафен, штрафен», в псевдонемецкой речи тоже по–детски наивен и как ребенок заходится: Гитлера после этого можно любить. Чаплин отнимает там пророчески Гитлера у Гитлера его двойником, тройником, берет себе, берет на себя, Чаплина, который такой и давно такой, что свой человечеству, что его не надо бояться. Гений кино, гений Англии, гений еврейства. Боже, какой простор! Как нехожены пространства тишины, покоя, правды! Как узка толкучка толпы!
Москва 31.1.1992…. Как ужасно, что открытости нашей сцены не наступило, говорливые вырвались на нее и плотно занимают каждый клочок пространства, так что настоящие западные голоса по–прежнему не слышны. Я говорю, что надеюсь очень на Вас, потому что большинство приезжих с Запада опять держат себя монополистами подхваченного там, выдают мизерными дозами и норовят опять на Запад, где типично, увы, поведение Б., который всем корпусом насел на «русскую мысль» и ее мнет, и А., сообщающей на Западе, как в трудные годы она на свой страх и риск без поддержки против всей официальной философии и даже политики осваивала Мишеля Фуко — забывает или не успевает при этом сказать, что за работу о Фуко получила премию ленинского комсомола и в переводе Фуко герметизировала, чтобы опять не поделиться? — Здесь костенеют «структуры», люди желают поскорее прислониться, и A. B. М., кто бы подумал, печатает в «Нашем современнике» (у патриотов, если Вы забыли наши обстоятельства) Хайдеггера ностальгического романтика, защитника старинного крестьянского уклада. Он, М., знающ и поэтому тоже может мять и править этого Хайдеггера, как знает. — Д. Г. хорош или не хорош, но, если не будет нового чуда, это окажется самый яркий и громкий философский голос чуть ли не до конца столетия. Он говорит о «русском».
Я себя чувствуют им в хорошем смысле отмененным: не нужен при таком много говорящем, талантливо, блестяще, еще один говорящий, нужен молчащий (молчание у Г. как раз слабое место), и молчащего Г. не отменяет. Таким я был, таким и остаюсь. — За последние месяца три простое подорожание и «либерализация» бумаги сделали так, что напечататься невозможно в еще большей мере, чем при «партократах», державших идеологию. Поэтому как никогда прежде я стою у разбитого корыта в абсолютной, мертвящей, успокоительной немоте и об даже ползвука произнести, буквально, физически, не может быть никакой речи. Словно руки и ноги перебиты, и гуляет вольно чужой ветер. Я это пишу потому, что описываю не свою ситуацию, а всех, кто рассчитывал и надеялся, простец, честно работать. «Сейчас работой деньги не заработаешь», говорит мне моя дочь на двух службах и прирабатывающая частно. — Вы не правы, что философия не годится для голодной Москвы: как раз только она одна уместна, потому что наша проблема чисто метафизическая, метафизика наружу и разыгралась на просторе. Люди упорно, упрямо ничего не хотят сделать и не сделают просто для устройства, они скорее задушат сами себя, ситуация вовсе не та — помогающие с Запада этого не понимают, — когда несправедливо бедствующие люди временно страдают.
Оттолкнут и отталкивают протянутый со стороны кусок, когда свой вдесятеро больше лежит рядом и его не берут, не возьмут, потому что — тошно, муторно, смысла нет. В этом философское величие…
Москва 5.2.92…. Во–первых, Вы очень неправы, что с нами сейчас можно говорить только о деле. Я, наоборот, никогда не был расположен так к наблюдениям, как сейчас. Часть их я Вам изложил, вот из новых: такое впечатление, что у нас выгорает всё сгораемое. С одной стороны, хорошо. С другой стороны, есть драгоценный камень (бирюза? не знаю, но есть), подлинность которого проверяется тем, что настоящий горит, а поддельный нет. И еще: я чувствую по молодым людям… что они настолько истомились от неопределенности, что опять готовы слушать С. К. и М. (хотя их определенность очень определенного рода) и с обидой смотрят на… которая манила и не вела. И еще: совсем дешевый (6 р.) Гадамер мало раскупается. И еще: люди часто просто голодны и значит готовы почти на всё. Я борюсь с соблазном прийти в какой‑то экстаз, восторг от того, что (об этом я Вам прошлый раз отчасти писал) всё, что я когда‑то делал и считал нужным, никогда никому уже не будет нужно и от всего остается только внимательная пустота, безжалостная сначала к самой себе, но и ко всему тоже…
Примечания
1
«Конгресс соотечественников» проходил в Институте Философии 27.8.1991. Выступление на нем под названием «Платонизм» вошло в книгу «Мир» (Приложение), СПб., 2007.