Страница 5 из 57
Разум не произрастает даже из той более утонченной, более воздушной популярности, какая обретается в области культуры. Ни государственные награды, ни признание коллег, ни выборы, ни ученые звания, ни академии, ни научные празднества, ни пятидесятилетние, ни столетние юбилеи, ни статуи, ни бюсты, ни имена в названиях улиц, ни банкеты, даже если они называются обедами, ни известность, ни слава не имеют отношения к разуму. Все это подразумевает некое соревнование. А разум не произрастает из соревнования. Все это подразумевает приложение к работе разума отличий иного, чем он, порядка. Разум не допускает соперничества, а только сотрудничество, объединение усилий. Всякая идея вознаграждений или наказаний, санкций, даже самых изысканных, духовных и психологических, чужда разуму. Даже в науке часто бывает трудно соразмерить церемонии с теми трудами, которые они освящают. В литературе, в искусстве и в философии это просто невозможно. Наоборот, самые значительные творения бывают и самыми неожиданными, о них меньше всего говорят, им менее всего завидуют. В общем, светские церемонии всегда похожи на церемонии религиозные.
Разум не произрастает из авторитета истории. Историческое большинство ушедших поколений точно так же не может командовать разумом, как большинство современников. Как не бывает разум всегда и собственно революционным, так не бывает он всегда и собственно традиционалистским. Но он собственно рационален и разумен. Ошибка — смешивать или отождествлять его с революцией; ошибка также — смешивать или отождествлять его с традицией. Он есть разум.
К началу нового учебного года
[Кризис обучения — кризис цивилизации]
Кризис образования — это не кризис образования; кризиса образования нет; кризиса образования никогда не было; кризисы образования — это не кризисы образования; это кризисы жизни; они выдают, выражают кризисы жизни и сами суть кризисы жизни; они — частные, явные кризисы жизни, которые возвещают общие кризисы жизни и на них указывают; или, если угодно, общие кризисы жизни, социальные кризисы жизни усугубляются, накапливаются, взрываются в кризисах образования, которые кажутся частными или частичными, а на самом деле они всеобъемлющие, потому что представляют всю совокупность социальной жизни; именно в образовании вечные испытания поджидают, так сказать, меняющееся человечество; остальная часть общества как-то может пройти, загримировавшись, подкрасившись; образование не проходит; когда какое-то общество не способно обучать, это не значит, что оно по стечению обстоятельств испытывает нехватку средств или методов; когда общество не способно обучать, это значит, что оно не способно обучать самому себе; что ему стыдно, что ему страшно обучать самому себе; для всего человечества обучать означает, по сути, обучать самому себе; общество, которое не обучает, — это общество, которое себя не любит; которое себя не уважает; именно так обстоит дело с современным обществом.
Парламентские политики, паразитирующие на всяком человеческом труде, политиканы от политики и от образования напрасно воспевали науку и новый мир и современное общество на ритуальных застольях; ни заразительный жар банкетов, ни ордена и программные речи и тосты и манифестации и окропления светской святой водой не создают человечества, образования, культуры; как обучать, когда все лгут; я знаю, что в образовании лгут много; но все-таки образование отталкивает ложь больше, чем другие виды социальной деятельности; детство и юность даже в самом ущербном обществе обладают некой силой собственной невинности, которая сопротивляется наскокам жульничества; поэтому-то педагогика преуспела меньше, чем другие формы демагогии; поэтому-то социальные болезни, рождающиеся из лжи, проявляются прежде всего педагогическими симптомами.
Сама экзальтация новых проповедников выдает глухую тревогу; настоящий ученый, который работает в своей лаборатории, не пишет «Наука» с большой буквы; настоящий художник, который работает в своей мастерской, не пишет «Искусство» с большой буквы; и настоящий философ, который работает в своей голове, не пишет «Философия»; по большей части они вообще не произносят и не пишут этих слов — наука, искусство, философия; можно утверждать, что они пользуются этими словами как можно меньше и, так сказать, через силу; тот, кто говорит — Наука, Искусство, Философия и Современное Общество, озаренное гражданским просвещением, тот не знает, что такое лаборатория, мастерская, собственная мысль, человечество; и когда демагог от науки ставит большое «Н» в это слово, не дадим себя обмануть; в глубинах его нечистой совести это большое «Н» есть некое замещение; оно замещает все то, что в уме демагога, или педагога, составляет одно целое, — неспособность науки выполнять социальную функцию светской мистики, которую ей приписывают политиканы; как будто именно эта неспособность, эта якобы недостаточность не хранит науку в глазах настоящего ученого, как будто это аполитичное бессилие науки в глазах настоящего ученого не есть ее отличительный знак, причина ее особого величия, залог ее достоинства.
Когда демагог пишет Науку с большой буквы и пытается учредить ритуальный культ Науки, скопированный с древних религиозных культов, это означает, во-первых, что он ничего не понимает в настоящей науке, в ее настоящем величии, а во-вторых, — что, ничего не понимая в настоящем величии, он подставляет к нему дурацкий удлинитель; удлинитель величия, равный тому, что в сознании демагога отделяет прописное «Н» от строчного.
Они полагают, что наука, как она есть, нехороша для того, что они хотят из нее сделать, и поскольку они не способны возвеличить ее на деле, то силятся ее увеличить типографским способом.
Это их ощущение недостаточности служит мне доказательством; и в то самое время, когда нам пытаются преподнести Современное Общество как некоего нового Бога, как не разглядеть в этом новом идоле пороки более тяжкие, чем пороки древних богов; как обучать детей и молодежь, когда все вокруг лгут, когда все штабы всех партий лгут, когда весь парламентский политический мир лжет, когда учителя, которым положено учить не лгать, лгут, когда сплющивание совести сплющивает совесть даже в университетах, когда фаворитизм, когда непотизм, когда карьеризм охватывает даже университетских преподавателей, когда сыновья, племянники, зятья и троюродные братья профессоров поднимаются по иерархическим ступенькам в одинаково ускоренном темпе, когда, наконец, все молодые преподаватели одновременно и автоматически ощущают один и тот же удар грома при взгляде на всех дочек всех генеральных инспекторов.
[…] Пусть наука, искусство, философия избавятся от политиканов, пусть социализм, пусть рабочий мир избавятся от политиканов, пусть образование избавится от политиканов. […] Быть может, тогда люди, которые не лгут, получат какое-то право говорить с молодежью; и коль скоро больше не будет кризиса жизни, тогда, быть может, не будет больше кризиса образования.
Цангвилл
Эта работа появилась как предисловие к повести «Все кончено» [60] еврейского писателя Израэля Цангвилла.
Предисловие Пеги оказалось не только длиннее, но и значительно насыщеннее и содержательнее, чем сама повесть, посвященная неугасимому стремлению к истине и справедливости, заключенному, по слову Божию, в еврейской душе и воплощающемуся в личностях поэтов, политиков, революционеров. Такую жажду не утоляет современный ответ — сомнение, что может привести к желанию расстаться с жизнью.
На основе этой повести почти неизвестного автора Пеги пишет философскую работу. Избрав в ней полемической мишенью Тэна и Ренана, он оспаривает интеллектуалистические притязания современного мира.
[Современный человек — это Бог]
Современное воззрение, современный метод состоит вот в чем: есть некое произведение, некий текст, как же его понять; начнем с того, чтобы никак не соприкасаться с текстом; главное — ни в коем случае не брать его в руки; не бросать на него взгляд; это конец, если когда-нибудь так случится; начнем с начала, а вернее, надо ведь быть последовательными, начнем с начала начала; начало начала — это, в огромной, подвижной, всеобъемлющей, всеохватывающей действительности, та точка познания, имеющая какое-то отношение к тексту, которая дальше всего отстоит текста; а если мы сумеем начать с точки познания, совершенно посторонней тексту, никак с ним не связанной, чтобы от нее самым долгим из всех возможных путей перейти к той точке познания, имеющей какое-то отношение к тексту, которая дальше всего от него отстоит, — вот тогда мы получим венец научного метода, сотворим шедевр современного духа; и чем дальше отправная точка начала начала нашей работы будет отстоять от текста, по возможности будет вовсе посторонней ему, чем более долгий и петлистый путь мы проделаем, — тем больше у нас будет прав называться людьми науки, историками, современными учеными…