Страница 13 из 35
Преп. Анфусы, старшей, и другой Анфусы, младшей
Старшая Анфуса[lxxvii], оставив родительский дом, подвизалась сперва в пещерах уединенно, переходя из одной в другую; потом, встретив старца, подвижника Сисиния, продолжала подвиги по его советам и столько успела в духовной жизни, что ее управлению отдали себя в Мантинее многие девы. К советам ее обращались жаждавшие спасения, и не оставались без пользы. Высокая жизнь ее приобрела ей уважение и лучших из мирских людей Эллады. Император Константин Копроним настойчиво хотел быть тем, чем впоследствии был Лютер: страхом и обманом вынудил он (в 753 г.) оправдать на соборе магометанское (т. е. глупое) отвращение от св. икон, почитание святых выдавал за суеверие, обеты девства — за извращение природы[lxxviii]. Услыхав, что Анфуса в своей обители благоговейно и без страха пред людьми чтит св. иконы и даже уговорила своего брата стать в ряды защитников св. икон, он приказал представить к себе смелую игуменью со всеми ее 90 сестрами. Гордый и развратный деспот[lxxix] потребовал, чтобы отказались от своего образа мыслей; он думал, что пустынная игуменья легко уступить гордой воле его, как уступали искатели честей его и прохладной жизни. "Христианская совесть", отвечала Анфуса, с не дозволяет выполнить несправедливую царскую волю: поклонение св. иконам — дело святое, оправданное постоянною практикою св.
Церкви, а жить для удовлетворения одним скотским потребностям — не значить жить достойно человека; надобно плакать, что и без повелений власти так много несчастных, которые любят грязную жизнь"[lxxx]. — Копроним велел бить ее бичами без пощады. Воля деспота была исполнена. Копроним отдал приказание отослать игуменью с сестрами в заточение. В это самое время императрица страшно страдала муками родов. Преподобная сказала вслух всех, что императрица родить двойни, сына и дочь, и указала судьбу двойней. Разрешившаяся двойнями императрица стала чтить пр. Анфусу, как духовную мать, и для ее обители сделала много пожертвований. — Блаж. Анфуса скоро предала дух свой Господу, в глубокой старости, в 759 г.[lxxxi]
Дочь Копронима, родившаяся по предсказанию св. Анфусы, названа была Анфусой. И по жизни явилась также святою.
"Отец желал, говорить Менолог о младшей Анфусе[lxxxii], выдать дочь замуж; но она отказалась от предложения. По смерти его (775 г.) получив свободу, раздала имущество: одни расточала на нищих, другие употребляла на построение церквей и монастырей; золотые одежды свои, которые носила, обратила на украшение святынь. Она была материю для многих сирот: собирая брошенных младенцев, воспитывала и пристраивала их; если иные умирали, поручала их Богу, а которые оставались живы, помещала в дом престарелых[lxxxiii]. Блаженная царица Ирина (780 — 802 г.) не раз приглашала ее к участию в управлении империей; но она уклонилась от того. Затем пострижена она была в инокиню патриархом Tapacиeм (784 — 816 г.) в монастыре св. Ефимии[lxxxiv], в том самом, который жалким отцом ее "превращен был в арсенал и в общественный нужник"[lxxxv].
По другим известиям[lxxxvi], святая и тогда еще, как жила во дворца, под пышною одеждою царевны, носила власяницу, довольствовалась хлебом и водою и занималась чтением священных книг. Безобразна была жизнь отца ее, и смерть его была ужасна: он кричал, что горит он и наказывается за хулы на Богоматерь[lxxxvii]. Жизнь безобразием ее, а смерть ужасами ее без сомнения более всего расположили царевну вести жизнь благочестивую. Приняв пострижете и, став настоятельницею Омонейского монастыря[lxxxviii], она, полная смирения и любви, сама носила воду для сестер и выполняла другие услуги. В столице империи, как и в Тавенне, женская обитель боялась принимать для себя недвижимые имения. "Греческие иноки не имеют рабов, а Латинское имеют ", говорил западный Кантерберийский архиепископ[lxxxix]. Община дев Анфусы рукоделиями добывала себе хлеб и другое содержание, а царская дочь-игуменья сама служила сестрам со смиренной любовью. Особенно строго выполняла игуменья Анфуса, в отношении к себе и другим, древнее правило — не выходить из обители в мир, так как иначе душа расстраивается Mиpскими впечатлениями, да и другим подается случай к соблазну. Много значило для блаженной постановление Трулльского собора об этом предмете[xc], а еще более тот шум, который поднимали против монастырей при отце ее.
Вселенский Собор постановил: "не долженствует монах или монахиня оставлять свой монастырь и отходить в иной" (пр. 21). Так блаж. Анфуса ни сама не переступала ногою за ограду обители, ни сестрам не дозволяла являться в миру без самой крайней нужды. Благоговейная настоятельница твердо выполняла и другое правило собора: "ни жена в мужеском, ни муж в женском монастыре да не спит"[xci]; тем более, что и современный ей собор подтвердил это правило до того, что запретил монаху с монахинею говорить наедине[xcii], а в столичной женской обители требовалась особенная осторожность относительно посетителей обители. Блаженная игуменья не допускала в свою обитель и того простодушного обыкновения, которое осудил собор 692 г. В некоторых женских обителях принимавшие иночество наряжались тогда, как невесты, и в таком виде приходили в храм для пострижения. Запрещая это, Констант, собор 692 г.
писал: "не следует быть тому, чтобы, по собственному произволению, отложившая уже всякую житейскую приятность, возлюбившая жизнь по Боге, утвердившаяся в ней непреклонными мыслями, возвращалась воспоминанием к тому, что уже предано забвению, и от сего явилась бы колеблющеюся, возмущалась бы в душе как от волн потопляющих и бросающих туда и сюда; иногда и проливая слезы не являет она сердечного сокрушения, а если и упадет слеза искренности, зрители думают, что это не столько от усердия к монашескому подвигу, сколько от разлуки с миром и с тем, что в мире[xciii], — Молитвы св. Анфусы были неусыпные и стояние на бдениях неослабное; слезы сокрушения постоянно текли из очей ее. "Прекрасная ветвь дурного дерева, честная Анфуса отцвела для земной жизни"[xciv] 12 апр. 811 г., на 57 году ее жизни.
Память о св. Василии, епископе Рязанском
В сказании "о граде. Муроме и о епископии его"[xcv] читаем: "неколикое время бысть во граде Муроме епископ праведен, именем Василий, сего добляго жития нетерпя враг, начанань споны творити". По другому известию о св. Василии[xcvi], спустя много лет после благов. Муромского князя Петра прибыл в запустевший Муром князь Георгий Ярославич, поставил себе двор, и тоже сделали бояре его и купцы. — Князь возобновил древний храм Благовещения и другой свв. страстотерпцев Бориса и Глеба, поставил у церкви мучеников дом для епископа и призвал на кафедру епископа Василия, человека праведного и благочестивого. — По тому и другому известию против праведного святителя восстали с подозрениями в нечистой жизни его, от того только, что видали в его келье девушку; чернь и знать потребовали, чтобы Василий оставил Муром. "Восстала на св. владыку, говорит еще иной памятник[xcvii], и поругашася ему, ни святительства его убояшася, ни благолепия честных его седин устыдешася и спасенного его учения отвергошася и из града Мурома изгнаша". Древняя повесть говорит: "приидоша к епископу в дом тоя ради вины изгонити из епископьи. Епископ же приим икону Предвечного написана Младенца и Богородицы, на нюже имеяше надежю о всяцем спасеньи своем, пойде из епископьи и провожаху его до рки Оки". По другому сказанию, праведник уверял народ в своей невинности; по его не слушали и хотели даже убить.
Тогда сказал он: "отцы и братья! дайте мне время до утра". Затем молился он со слезами во всю ночь в храме мучеников, с наступлением дня совершил литургию и взял с собою ту святую икону, которую принес с собою просветитель Мурома св. князь Константин[xcviii]. "И хотяху, продолжает древняя повесть, дати ему отплыти судно мало. Святой же стоя на брезе, снем манатью и простре на воду и вступи на ню, нося Божий и Богородичный образ. И aбиe духом бурным несен бысть с образом противу струям, отюдуже река течет. Поведаху же, яко бысть се в 3 часу дни и того же дни, в 9 час, Божьим неизреченным повелением приплы на манатьи своей вверх в место, еже ныне зовомо"старая Рязань[xcix]. Князь же Рязанский Олег срете со кресты. "Ту бо тогда пребываху князя Рязанстии. Чудесная же та икона, юже епископ принесе, и доныне в Рязани есть. Он бо верою упова на Ню (Богородицу), Сия же милостью удиви, хотя явити без порока раба Своего".