Страница 90 из 95
Стасик берет простую тетрадку и выходит.
И зачем ему, собственно, цепочка? Ведь не станет же он носить часы на двух цепочках…
*
Мама надела новое платье, которое портниха испортила, и понадобились две переделки. Портниха вдобавок маме нагрубила. Мама не станет больше ей давать и никому ее не порекомендует.
Мама отправляется с папой на концерт, на который уже не было билетов, и папа еле достал два билета у перекупщика. Тетя хотела, чтобы купили и для нее, но уже не было. У тети дикие претензии, папа не обязан покупать билеты для всех на свете.
Людвикино дело проследить, чтобы Стасик играл на фортепьяно и чтобы дети легли спать самое позднее в десять часов. Если учительница скажет, что Стасик опять не выучил новую пьеску, то мама с ним расправится всерьез. Дети не должны шуметь, и пол не царапать! Лампа чтобы не коптила, Стасик не задирал Юзика, а Зося, если возьмет что‑либо с туалетного столика, получит трепку. Никому не открывать даже через цепочку, и чтобы Людвика ни на шаг не смела отлучаться из дома. Стасик выучил уроки?
Мама и папа уходят на целый вечер, это для детей большой праздник. Никто им не мешает играть, иной раз и Людвика принимает участие в игре или рассказывает сказки. Юзик и Зося слушают с волнением, благоговейно, а Стась с виду равнодушно, но и он любит слушать сказки. Самое же главное то, что они одни и могут делать, что хотят.
Мама надела перчатки, а папы все нет. Дети кончают ужинать.
Зося воткнутой в хлебную корочку вилкой подбирает с тарелки остатки масла и крошки котлеты.
— Гляди, я из хлеба сделала щетку.
«Ослица», — думает Стасик.
Юзик тоже сделал щетку из вилки и хлеба.
— Уже обезьянничаешь, — говорит Зося.
Мама и дети проявляют нетерпение.
«Хоть бы уже они пошли», — думает Стасик.
Скрежет ключа. Папа пришел.
— Только никому не открывать. Лампа чтобы не коптила. Пусть Людвика никуда не выходит. Ведите себя хорошо.
Дети остались одни. Сами не знают почему, но сегодня они как‑то меньше рады, чем обычно. Стасик‑то знает, да не скажет. Сегодняшний скандал с учителем чистописания и две двойки. Несделанная задачка не в счет, он уже сказал маме, что не сделал.
Юзик срисовывает картинку из «Пшиячеля»*, Стасик читает о кражах в «Курьере» — это хорошо для обычного вечера, но не когда мамы нет. Зося хотела бы начать игру.
— Знаете, если залезть в колодец, то можно днем видеть звезды.
— А как же, — иронизирует Юзик.
— Не «а как же» — учительница говорила.
— Твоя учительница знала бы да ведала, где нынче обедала…
— Если бы ты знал столько, сколько она!
— Все бабы ничего не знают, — говорит Юзик, которому передалось настроение Стасика.
— Мамочка тоже баба, значит, она тоже ничего не знает? Ладно… ладно…
Разговор не клеится. Зося не сдается.
— А если смотреть на молнию, то ослепнешь.
— Это тоже тебе учительница сказала? — спрашивает Стасик,
который уже прочитал мелкие сообщения в «Курьере».
— Нет, я сама знаю.
В комнату входит Людвика.
— Стасик, мать сказала, чтобы ты играл… Брось «Курьер», ничего умного там для тебя нет.
— Раз ты не умеешь читать, ты не знаешь, умное это или глупое.
— Не умею, потому что меня не учили, — говорит Людвика.
Стасик пожалел, что он так сказал. Людвика рассказывала однажды, когда мамы не было, как ее била мачеха, как ее потом хотела выдать за старого и как она убежала из дома, и Стасик дал себе слово, что будет для нее добрым; даже начал учить ее буквам.
Но зачем она всегда начинает?
И теперь он хотел ей сказать, чтобы она села, и он прочитает ей про преступление на Воле*, потом Людвика тоже рассказала бы про преступление — и так начался бы приятный вечер. Но две двойки, куратор…
— Стасик, отдай «Курьер».
— Пусти, Людвика, а то порвется.
— Так сам пусти. Ну, ладно, я с тобой драться не буду.
У Людвики есть задняя мысль: Людвика хочет, чтобы каждый из детей что‑нибудь натворил, тогда она может заставить их потом молчать, так как сама намерена улизнуть на полчасика в прачечную, где вечерами бывает так весело.
— А Зося пусть ничего не трогает.
— А вот и трону!
— А я говорю, не тронешь.
Зося храбро входит в темную спальню и выносит оттуда флакон одеколона.
— Ну, про это уж хозяйка узнает.
— Ну и пусть.
Юзик же золото, не ребенок. Теперь Людвика спокойна. Ни один из ребят и не пикнет.
Она свободно может на часок отлучиться.
Стасик отложил газету, облокотился поудобнее, смотрит на Юзика.
«Маменькин сынок, — думает о нем ревниво. — Брата надо любить. Люблю я его?»
— Может, поиграем во что‑нибудь? — решается наконец Зося. Юзик вопросительно смотрит на Стасика.
Стасик вынимает из шкафа том Словацкого, Сенкевича мама уже давно заперла на ключ. Стасик стихов не любит. «Отец зачумленных», — может, это интересно.
Зося смотрит на часы. Уже полчаса прошло — и ничего.
— Я скажу маме, что ты вынул книжку.
— А я скажу маме, что ты брала духи.
Юзик ложится на диван.
Стасик читает, читает со все возрастающим интересом.
И вдруг ему приходит в голову странная мысль: этот отец зачумленных похож на него, Стасика. И на отца зачумленных, и на Стасика сваливаются одно за другим несчастья, которым и конца не видать. Несчастная неделя еще не кончилась, еще два дня. Кто знает, что будет дальше? Может, его выгонят или еще что? У того умирали дети, а он получает двойку за двойкой. И за что это, за что? Что сделал этот отец плохого, что у него так умирали дети? Бедный! У Стасика на глазах слезы. Юзик сидит па стуле, уставившись на лампу. Зося сердито смотрит на Стасика: из‑за него целый вечер испорчен, какая муха его сегодня укусиля, вылитый папа…
Из взрослых нет никого, и в квартире так тихо. Почему сегодня так грустно, хотя и нет мамы?
Плохо не только Стасику, но и Юзику, и Зосе. Мрачный сон наяву видит история: злой дух, злая сила стоит у ворот школы; злая, ибо не переносит детского смеха, злая, ибо, когда она слышит веселый и беззаботный детский смех, глаза у нее наливаются кровью — лениво повернет голову и огрызнется, и вспугнет смех.
Бедные вы, бессильные, где же молитва за ваше льняное счастье, где помощь? Удивленные глаза ваши печальны. Может, явится чудо–рыцарь о ста головах, сотнях сотен черных рук в шишках и узлах и в рубцах от тяжелых орудий труда и для всех — и для вас — купит лучшее завтра?
Мрачный сон наяву видит история.
*
— Погоди, уж я тебе отплачу за вчерашнее! — грозится Малиновский.
Малиновский сегодня дежурный. Стасик вспоминает вчерашнюю ссору, и в душу его закрадывается беспокойство. Малиновский и так свинья и подлиза, а тут еще…
После второго звонка кто‑то свистнул.
— Пшемыский, чего свистишь? — орет во весь голос Малиновский, зная, что по коридору ходит педель.
—• Врешь, это не я свистел, — защищается Стасик, хотя знает, что если дежурный скажет педелю, так тот поверит дежурному, а не ему. Стасик чувствует безвыходность положения, и в нем закипает бессильный гнев.
Во второй раз кто‑то свистнул в классе.
— Опять Пшемыский? — вопит Малиновский и записывает Стасика на листочке.
Но педель не слышал, Стасик спасен! Стасик покажет этому безобразнику, что не боится его.
— На, записывай, — и засвистел теперь уже сам.
И в дверях появился инспектор.
— Кто свистел?
— Пшемыский, — и подает листок.
— Останешься на два часа после уроков.
Инспектор берет у Малиновского листок и уходит на урок в пятый класс.
— И надо было тебе с ним связываться?
— Не суй нос.
— Ну, везет же этому Пшемыскому!
У Стасика час на размышления. Инспектор запишет в штрафной журнал только после большой перемены. Просить или не просить?
— Иди, попроси, — уговаривают одноклассники, — скажи, что весь класс видел.
— Пусть я только буду дежурным, — говорит один. — Малиновскому за тебя достанется.
— Свинья, подлиза, скотина.
Стасик ждет под дверью пятого класса: инспектор никогда не выходит сразу после звонка, а только минут через пять. Рядом со Стасиком его сторонники, наготове, это свидетели; немного дальше — остальные.
— Что это опять за сборище? — спрашивает, выходя, инспектор.
— Ну, иди, — подталкивают Стасика приятели.
— Пожалуйста, господин инспектор, — начинает Стасик.
Скажет ему всё, с самого–самого начала, всё, как на духу, всё,
с понедельника. Инспектор простит его, должен его простить, должен его простить!
— Разойтись!
У инспектора в руках листочек Малиновского.
— Прошу вас, — начинает Стасик, — я…
Инспектор не слышит, идет по коридору. На лестнице толпа их разделяет. Стасик продирается с каким‑то отчаянным упорством. Расскажет ему всё–всё, с самого начала всё расскажет, расскажет с самого понедельника. Инспектор простит, наверно простит и не запишет в штрафной журнал. На пороге учительской Стасик заступает ему дорогу.
— Пожалуйста, господин инспектор…
— Знаю, знаю…
— Пожалуйста…
— Ты уже больше не будешь, правда?
— Я больше уже не буду.