Страница 14 из 118
Этот поворот мысли кажется неожиданным и даже натянутым, но можно напомнить, что в стандартном китайском переводе Евангелия от Иоанна божественное Слово (логос) переводится как дао «Это дао было изначально (чу) («в начале было Слово»), им были созданы (цзао) десять тысяч вещей, и в нем была жизнь (гиэимин)» (Иоан. 1:1–4; цит. по [The New Testament 1980，с. 260]). При отстранении от новозаветного контекста начало Евангелия от Иоанна в китайском переводе также может быть принято за «даосский текст». Гун Тяньминь пришел к выводу, что «Канон о достижении основ изначального» повествует о Божественном Слове–логосе дао、поясняет действие Святого Духа, разницу веры и неверия и благость веры в дао. Эту точку зрения поддержал Лю Вэйминь, полагающий, что в этом тексте совершенно очевидно, что дао есть Бог, сотворивший «десять тысяч вещей» (см. [Вэн Шаоцзюнь 1995，с. 17; с. 156，примеч. 10]).
С точки зрения проблемы изучения процессов культурноцивилизационной адаптации христианства в Китае можно отметить следующее. Во–первых, эти два фрагмента текстов с похожими названиями свидетельствуют о значительном проникновении в несторианство не только даосской терминологии, но и даосского способа мышления о мироздании. Во–вторых, в них наблюдается практически полное исчезновение иноязычных транслитераций (Мессия, Элохим, имен евангельских мест и персонажей). Если дата в конце текста верна (717 г.), то это не может быть интерпретировано как необратимая утрата несто–рнанами собственного вероучения под давлением всепроникающей и всерастворяющен китайском культуры. В более позднем тексте надписи на стеле 781 г. христианская доктрина была изложена вполне удовлетворительно. Наиболее вероятным представляется предположение, что после написания «квазиканонич–ных», но малопонятных китайскому читателю ранних «писаний Алобэня» несторианские миссионеры обратились к созданию доступных пропедевтических текстов. Близость «Канона о достижении основ изначального» духу китайской даосской традиции подсказывает, что он мог быть задуман как первоначальная подготовка носителей этой традиции к восприятию более сложных и важных аспектов вероучения христианства.
«Канон скрыто–таинственного покоя и радости» (Чжи сюань апь лэ цзин)
Это сравнительно большой по объему несторианский текст, отличающийся явной даосской окраской и буддистской структурой. Он построен как диалог, в котором Мессия отвечает на вопросы ученика Симона (Цэньвэнъ сзн 岑穩僧，апостола Петра изначально звали Симоном), β тексте говорится, что путь покоя и радости может на время скрыться из глаз, подобно тому как пропадает отражение луны в мутной воде или свет от огня в мокрой траве. Мессия говорит, что для начала движения к этому пути необходимо избавиться от желаний (юй) и движения (дун), далее избавиться от поисков (цю) и действий (вэи) От недеяния (у вэй) начинается прояснение (цип) и очищение (цзин), что в итоге дает возможность понимания и свидетельствования (истины) Еще более углубляя мистический характер своего учения, Мессия говорит, что истинную религию невозможно познать и увидеть Причина все та же — для «знания–узрения» требуется участие человека–персоны (шэпь), что приведет к поискам–стремлениям и действиям, уводя тем самым от цели достижения покоя и радости. Для того чтобы быть в состоянии озарять все светом, Мессия советует Симону достичь состояния пустоты (сюйкун).
Христианская принадлежность текста начинает узнаваться, лишь когда Мессия говорит о стяжании благословений безбрежного Ло–иза 囉早杰· Это весьма приме чате л ьная терминологическая новация. Если в ранних текстах Святой Дух именовался «прохладным» или «чистым ветром» либо же «душой–духом» (лин)、то в этом, более позднем произведении использована транскрипция сирийского Ruha — «дух». В более позднем «Каноне почитания» была использована совсем уж громоздкая конструкция Лу–хзкгт 谷зтойшя!®訶寧俱沙，транслитерирующая сирийское Ruha–de–Kudsha — «Святой Дух» (см. [Вэн Шаоцзюнь 1995, с. 174, примеч. 24, с. 202, примеч. 2; Saeki 1937, с. 259–260, с. 277, примеч. 2, с. 308–309, примеч. 25]). Возможно, что несториане исходили при этом из побуждения придать понятию о Святом Духе должную таинственность и сокровенность, что лучше достигается введением непонятной транслитерации, а не использованием хорошо знакомых китайцам н отягощенных побочными смыслами иероглифов фэн или лип. На вопрос Симона (Петра) о том, что ему неясно, как достигнуть радости в состоянии «отсутствия центральности» (у чжун, в переводе Саэки — «in the world of nonentity» [Saeki 1937, c. 288]，Мессия ответил, что это странный вопрос. Он подчеркнул, что при «наличии центральности» покой и радость невозможны.
Хотя последователи этой религии не ищут покоя и радости, благодать приходит сама, если верующие держат дух–сердце в спокойствии и живут тихо. Симон обращается к Мессии исключительно с буддистскими эпитетами, называя его «Великим Милосердным (да цы) Великим Сострадающим (да бэй), не имеющим ничего выше себя Почитаемым» [Вэн Шаоцзюнь 1995, с. 177]. В то же время, в начальных словах ответа Мессии «Истинно, истинно» (жу ши, ту ши) можно усмотреть отголосок неоднократно повторяющихся слов Иисуса «Истинно, истшшо говорю вам…» из Евангелия от Иоанна, открывающих ряд стихов и новозаветном тексте (Иоан 5:24, 25; 6:26).
Как и в Новом Завете, текст полон притч и метафор, однако и них трудно узнать какие–либо евангельские аналоги. Мессия говорит, что подобно тому, как горы не ищут зверей и птиц, которые сами там собираются, а оке^ш не ищет рыб, которые сами там живут, покой и радость также приходят сами. Достижение совершенства носит постепенный характер. Оно подобно тому, как жаждавший исцеления человек взобрался на крутую н недоступную волшебную гору, используя лестницы, ступеньки и помощь тех, кто тянул его наверх и подталкивал снизу.
Далее Мессия поведал десять путей наблюдения–созерцания {гуапь).
Во–первых, все люди стареют, дряхлеют и умирают. Человек подобен гостю, которому были подготовлены на ночь еда и постель, но все это не его и будет им оставлено при уходе.
Во–вторых, со временем всем предстоит расстаться с близкими и любимыми. Это подобно дереву, листья которого облетают от осеннего ветра и холода, они разлетаются, и ни один не останется на. ветвях.
В–третьих、богатство и уважение не вечны. Они подобны ночному сиянию полной луны, которая может быть закрыта облаком или туманом или вступить и стадию уменьшения.
В–четвертых, люди, действующие силой и преследующие свою выгоду, в конечном счете повредят себе. Они подобны насекомым, летящим ночью на огонь. Думая, что это хорошо, они не осознают, что рискуют потерять в огне жизнь.
В–пятых, пытающиеся скопить богатства и сокровища люди истощают свои силы и дух, а в конце концом все это оказывается бесполезным. Это подобно тому, как если кто–то попытался бы собрать воды рек и морей в бутылочку. Она не примет больше, чем может вместить.
В–шестых, половое влечение человеческих существ происходит из их тела и природы, но несет им безвинное наказание. Это подобно тому, как родившиеся внутри дерева насекомые способны разрушить природу дерева, съев его сердцевину, из–за чего дерево сгниет и засохнет или сломается.
В–седьмых, увлечение едой, питьем, развратом и наслаждением приводит людей в заблуждение и делает их неспособными к различению истины и лжи. Это подобно тому, как брошенная и воду чистого пруда грязь делает отражения и образы нечеткими, а потом они и вовсе исчезают.
В–восьмых, люди любят развлекать себя, сидя на театральных представлениях, тратя время и расходуя духовную энергию. Но на пользу им это не идет — они похожи на сумасшедшего, который смотрит на цветы днями и ночами, напрягая все свои силы и мускулы, но не получая ничего в итоге.
В–девятых, люди следуют неверным учениям (цза г^зяо), но это лишь уводит их в сторону от прямых и истинных действий Это подобно тому, как если бы ремесленннк изготавливал фигуры коров и скота, делал их очень похожими, но если взять их в поле для сельской работы, то это не даст результатов.
В–десятых, люди, фальшиво изображающие совершенствование в законе добра, лишь ищут славы от людей и не понимают, что обманывают себя. Они подобны раковине с жемчужиной — когда рыбак вскрывает ее, то моллюск умирает. Лишь совершенные люди могут забывать о своих страданиях во имя других (см. [Вэн Шаоцзюнь 1995，с. 177–178; Saeki 1937, с. 292–296]).