Страница 222 из 234
556
С этой прирожденной отмеченностью Феодосия составитель жития связывает то, что пребывала «благодать Божия съ нимь, и духъ святый измлада въселися въ нь» (27б).
557
Впрочем, и матери Феодосия вскоре предстояло «въ мьнишьскую одежю облечене […] быти» (33б).
558
Ср. и далее:
Мънози же того от несъмысленыихъ укоряхуть […]. И еще же и о худости ризьней мнози от невегласъ, усмихающеся тому, ругахуться. Онъ же и о томь не поскорьбе, но бе радуяся о поругании своемь и о укоризне… (61б–61в).
559
В ЖФ подробно рассказывается о сыне княжеского боярина Варлааме, который часто посещал монастырь и захотел вести монашескую жизнь, отринув все мирское, ибо услышал слово Господа о том, как трудно войти богатому в Царство небесное. И хотя Антоний предупреждал его об опасности того, что богатство и слава мира сего могут позвать его назад, юноша сделал свой выбор. На другой день «он одевъся въ одежю светьлу и славьну» (33г), сел на коня и в сопровождении отроков поехал к старцу. Подъехав к пещере, Варлаам поклонился отцам до земли, «потомь же снемъ съ себе одежу боляръскую и положи ю пред старцемь, и також коня, сущаа въ ютвари» (34а). После этого он сказал, что отрекается от всех этих соблазнов мира и хочет стать монахом. Напомнив об ответственности, Антоний велел Никону постричь юношу и одеть «въ мнишескую одежю» (тогда же Никон облек в монашескую одежду и княжеского скопца, получившего в монашестве имя Ефрем). Разгневанный этим князь Изяслав предъявляет монахам ультиматум. Антоний же и монахи, «въземша одежда своя» (здесь и далее цитаты по списку ЖФ из Киево–Печерского патерика — 45б, см. Абрамович 1930:34), намеревались уйти в другую землю. Тем временем боярин Иоанн, разогнав монахов, вошел в пещеру, вывел из нее своего сына,
таче сънемъ съ него святую мантию, и въврьже ю вь дьбрь […] тогда же и́ облече въ одежю славьну и светьлу, якоже е лепо боляромъ. Он же [Варлаам — В. Т.] съврьже ю долу, не хотя ни видети ея, и тако створи многашьды. Тоже повеле отець его съ гневомь съвязати ему руце и одети и въ прежереченую одежю, ти тако ити ему сквозе градъ въ домъ свой. Он же […] идый путемь узре распалину, калну суще, и скоро въшедъ въ ню и Божиею помощию съврьже съ себе, и своими ногама попирашеть ю въ кале… (44б).
Приведя сына домой, отец отправил его в покой, предварительно велев жене Варлаама «утворитися [вар. — «украситися»] въ утварь всякую на прельщение отрока» (32). Но он три дня просидел, ничего не евши, ни «въ одежю облечеся, но въ единой свите си пребывааше». Отец, узнав, что его сын четвертый день не ест, «ни въ одежю рачить облещися» (32б), призывает его к себе, лобызает и позволяет покинуть дом. Вся эта история пострижения Варлаама, его насильственного возвращения домой и потом добровольного в монастырь построена, по сути дела, как последовательность эпизодов «одежной» войны, где побеждают то отец, то сын.
560
В знаменитом гимне о человеческом теле из Атхарваведы (X, 2) ставится вопрос— «Кто его одел одеждой» (15), vasah paryadadhat, от глагола pari–dha-, т. е. "ставить вокруг", с той же внутренней формой и тем же корнем, что и в одеть, одежа.
561
Характерно постоянство, с которым эпитет светьла определяет слово одежа.
562
Сказанное может получить косвенное подтверждение в том, что «светьлая одежа» не вызывает у Феодосия тех резко отрицательных эмоций, что у Варлаама, топчущего ее, бросающего ее в грязь и т. п. Феодосий спокойно относится к ней, признает ее для других, сам не испытывает идиосинкразических приступов в отношении ее, но она — не для него. Его выбор сделан, и он оказался иным — «худые ризы».
563
В уходе из дома ради Святой земли был, конечно, и элемент соблазна, порыв сердца и мечтательность, не прошедшие через трезвение, и осознание этого было, видимо, важнейшим уроком, который извлек Феодосий из всей этой истории.
564
Эта омонимичность мотивировок, обнаруживающая два плана (бытовой и божественный), предполагает известный (частичный) отклик Феодосия на слова и поступки матери. В этой связи может оказаться неслучайным параллелизм между наложением матерью оков на сына и — как бы в согласии с матерью и в продолжение ее действия — наложением на себя железных вериг самим Феодосием. И от оков, и от вериг освобождает Феодосия его мать (ср. в первом случае «съня железа съ ногу его» [29а] — «положительное», но во втором случае: «отъя железо от чреслъ его» [30г] — «отрицательное»). Характерно, что и в этом случае Феодосий учитывает материнский урок: кажется, в дальнейшем он не носил вериг, распространенных среди сирийских аскетов (но не палестинских, которые были Феодосию ближе), и вообще избегал крайнего аскетизма, тем более непотаенного, открытого другим.
565
К мотиву терпения ср. далее слова Антония, обращенные к Феодосию («испытание» его): «Ты же унъ сый, якоже мню, и не имаши трьпети на месте семь скорби» (31б), с одной стороны, и дважды повторенное матерью Феодосия в решающий для нее момент — «И не трьплю бо жива быти, аще не вижю его!» (вариант — «[…] не видящи тебе») (32в–32г).
566
См. ниже о теме терпения в поучениях Феодосия.
567
Остается не вполне ясным, впервые ли услышал тогда Феодосий эти слова или, уже известные ему и раньше, они актуализировались для него именно в этой кризисной ситуации. Наконец, нужно считаться и с возможностью введения этих слов в текст ЖФ с мотивировочными целями.
568
Поэтические потенции этого фрагмента (в частности, впервые описывающего ставшую впоследствии знаменитой в литературе «украинскую ночь») несомненны.
569
Ср.:
То аще хощеши видети мя по вся дьни, иди въ сий градъ, и въшедъши въ единъ манастырь женъ и ту остризися. И тако приходяще семо, видиши мя. […] Аще ли сего не твориши, то — истину ти глаголю — к тому лица моего не имаши видети. (32г).
570
«и ту пострижене ей быти, и въ мьнишьскую одежю облечене ей быти и поживъши же ей въ добре исповедании лета многа, съ миромь усъпе» (33б); ср. также: «[…] прослави Бога [Антоний — В. Т.] обративъшааго серьдце ея на такавое покаяние» (336).
571
Не этим ли объясняется и та относительная легкость, с которой Антоний принимает решение покинуть пещеру во время конфликта с князем Изяславом? За этим решением угадывается некоторая поспешность Антония — навстречу сокровенному желанию к еще более уединенному месту.
572
Похоже, что, когда позже Феодосий говорил «не мужьскыя есть душа, еже раслабети печальныими сими напастьми» (49–49г), он вспоминал и «мужскую душу» своей матери, не впадающей в слабость.
Неоднократно воспроизводимый в ЖФ мотив «битья» сына–мальчика, юноши (и, не уйди Феодосий в монастырь, это могло бы продолжаться и дальше) несомненно любящей его матерью представляет собой первую в русской литературе фиксацию одной из самых характерных черт русской жизни — «сечения» ребенка, о значении которой, далеко выходящем за рамки ситуации «преступление — наказание», уже догадывались наиболее проницательные из писавших на эту тему. Учитывая ту страстность, самозабвенность, мгновенную воспаляемость матери, которые так полно проявились при битье сына, и ее «мужественность» («Аще бо кто и не видевъ ея, ти слышааше ю беседующю, то начьняше мьнети мужа ю суща», 28б, ср.: «бе бо и теломь крепъка и сильна, якоже и мужь»), можно думать о присутствии в этом случае некоторых признаков того комплекса, который впервые был описан в «Ein Kind wird geschlagen» (см. Freud 1940:197–226, работа 1919 г.; ср. русский перевод — Ad marginem 1992:312–348), но которому не соответствует избиваемое дитя — Феодосий. Одним из первых, кто осознал общие следствия подобного битья–истязания детей родителями, кто не раз писал об этом, защищая ребенка–жертву и негодующе осуждая родителя–палача, был Достоевский. В этом отношении он занимает несколько особое место в ряду противников телесных наказаний детей — в 60–е годы и столь многочисленных уже после смерти Достоевского в 90–х годах (Д. И.
Ростиславлев, В. Л. Биншток, И. А. Самчевский, Г. А. Джаншиев, А. Г. Тимофеев, В. И. Семевский, А. М. Чернов и др., не говоря уже о Толстом и его статье «Стыдно»). Но внутренняя суть этой «язвы» русской жизни не может быть понята, если не вспомнить принцип «audiatur et altera pars» и если не прислушаться к голосу участников ситуации, прежде всего жертв, нередко, однако, выступающих и в роли палачей или — по меньшей мере — как апологеты такого рода наказания детей, хотя и совершаемого с особой благой целью — поучения, исправления.