Красота спасающая

На Лурмель был организован комитет, в который вошли м. Мария, С. Ф. Штерн, И. А. Кривошеин и о. Димитрий Клепинин. События разворачивались стремительно. Кроме посылок, материальной помощи и документов для лиц, преследующихся и скрывающихся от немецкой администрации в Париже, на улице Лурмель давали кров и пищу всем нуждающимся. Люди жили во флигеле, в сарае и просто на полу в зале. Начиная с 15 июля 1942 г. после указа для евреев об обязательном ношении жёлтой звезды, мать Мариия и комитет помощи решились на рискованный шаг выдавать им свидетельства о крещении. Со слов Игоря Александровича Кривошеина:"Здесь вопрос уже шёл не только о насущной помощи и крыше над головой, дело дошло вплоть до того, что на лурмельской кухне работал некоторое время, до переправки к партизанам бежавший из лагеря один из первых советских военнопленных, и он был не последним. Долгое время скрывались двое американских лётчика, которым удалось раздобыть поддельные документы и переправить в безопасную зону. Нужно было доставать поддельные документы и для участников Сопротивления, и для евреев, которые скрывались на Лурмель и в Нуази. Из этих центров была налажена сложная цепь по всей Франции для спасения и бегства людей…«[69]. В результате м.

Мария и её организация оказались в самом центре настоящей антифашисткой борьбы, с хорошо налаженными связями, и этим звеньям удалось сохраниться вплоть до февраля 1943 года!

Со смертью Гаяны (1936) и до начала войны она всё чаще говорит и пишет в своих стихах о смерти. Её грёзы наяву о собственной гибели, исчезновении от огня, удивляют прозрением. Будто недели и часы, которые она проведёт в лагере Равенсбрюк через пару лет, были уже заранее описаны:

Господи, на этой вот постели, —

(Не другую ж, в самом деле, ждать), —

Пролежу предсмертные недели,

Медленно я буду умирать.

И в другом стихотворении мать Мария продолжает:

Торжественный, слепительный подарок,

Ты даровал мне смерть. В ней изнемочь.

Душа, сожженая в огне пожара,

Медлительно, на век уходит в ночь.

На дне ея лишь уголь чёрно–рыжий,

Ей притаиться надо, помолчать.

Но в сердце Ты огнём предвечным выжег.

Смертельного крещения печать[70].

А в период между 1940–1941 годами она вышивает большое полотно–гобелен «Тайная вечеря», которым ей хотелось украсить Царские врата в лурмельской церкви. Выбор этой евангельской темы и именно в тот период жизни не простая случайность[71].

Давно, давно ещё в России, только начиная свои живописные опыты, она написала акварель «Я есмь лоза истинная». Как не покажется странным, но эта одна из первых вещей молодой художницы совершенно логична и параллельна по времени и символике с почти предсмертной вышивкой «Тайная вечеря».

Символ лозы в ветхом Завете — это символ плодоносящей Семьи как прообраза Церкви, рождающей множество чад (как это близко матери Марии!). Виноградник — образ народа Божия (Ветхий Завет кн. Пророка Исайи 3–14). А само название акварели объясняется словами: «Я есть истинная лоза, а Отец Мой — виноградарь» (Новый Завет, Евангелие от Иоанна гл. 15. 1–8 ).

В Новом Завете символ «Я есмь лоза» приобретает ещё особое значение в связи с Евхаристией, совершаемой на вине, происходящем из виноградной лозы! Лоза становиться не только символом, но и реальностью церковной жизни, без которой спасение в жизнь вечную невозможно. Поскольку Господь и церковь неразделимы, а тело и кровь Христовы составляют суть церкви, то отожествление лозы и Христа происходит естественным образом. Отсюда следует цепочка богословских реалий и ассоциаций: Семья, Община, Церковь, Евхаристия, Христос, Бог–Отец как виноградарь, заботящейся о лозе. К деятельности и творчеству марии Марии (Скобцовой) эти параллели имеют прямое отношение.

Обращаясь к Апостолам Христос говорит: «Я лоза, а вы ветви!»

Здесь очень важны слова о ветвях, которые не пребывают в соединении с лозой, а потому засыхают. Такие ветви собирают, бросают в огонь и они сгорают. Отсюда — смирение матери Марии, которая, как и подобает настоящему христианину, считала себя ничтожнейшим из Его учеников, который не принёс достойного плода и предсказала свою жертвенную кончину в огне (известно и по рассказам Софии Борисовны, что Лиза ещё девочкой часто об этом говорила). Однако мы знаем, что, сгорев в огне крематория, принеся себя в жертву вослед Христу, она не сгорела «как те ветви», которые не были с Господом. Ибо тот огонь служения, в котором сгорела мать Мария, связывает со Христом навечно!

Помощь, которую мать Мария и её друзья по «Православному делу» стали оказывать людям, в оккупированном Париже была крайне опасной. Но тем казалось и лучше для неё, будто крылья у неё выросли, страха она не чувствовала, а Гитлера ненавидела! В предвоенные годы своей миссионерской деятельности, окружённая людьми не только бедными, бездомными, но и падшими, она вызывала много нареканий, а подчас были и столкновения с властями и французской администрацией. При сложившейся обстановке вокруг дома на улице Лурмель после июня 1942 г. можно предположить, что её открытые и неосторожные действия вызывали пристальное наблюдение гестапо и коллаборантов. Спасение и помощь евреям поставили для м. Марии знак равенства между жизнью и смертью. Многие, кто знал её давно и близко, не одобряли с ней этой неосторожности. Один из таких старых друзей был Бушен, тот самый ДДБ, которому в 1911 году, в «Скифских черепках» было посвящено стихотворение. В своих воспоминаниях он пишет, как рискованно и не всегда осторожно действовала мать Мария в то время[72].

Но у неё самой было чувство будто выросли крылья, и она как птица летела без оглядки к всеобжигающей огненной опасности, ради спасения ближнего и гонимых иноверцев!

Утром 8–го февраля 1943 года на ул. Лурмель приехали гестаповцы и начался обыск, у Юры Скобцова обнаружили компрометирующие документы, ясно говорящие о той помощи евреям, которой он занимался. Его арестовали, и через несколько дней этой же участи подвергся и о. Димитрий Клепинин. Во время ареста сына м. Мария находилась под Парижем (в Фелярде у Д. Е. Скобцова), о том, что произошло, ей рассказали по возвращению. А 9 февраля после её возвращения в Париж пришли и за ней. Её обыскали, допросили, и велели собираться. На резкое обвинение немецкого офицера м. Марии в помощи евреям, Софья Борисовна ответила: «Моя дочь настоящая христианка, и для неё нет ни эллина ни иудея, а есть несчастный человек. Если бы и вам грозила беда, то и вам она помогла бы». «При последних минутах прощания, — вспоминала София Борисовна, — обнялись мы с ней. Благословила я её. Всю жизнь, почти неразлучно, дружно, прожили мы вместе. Прощаясь, она, как всегда в самые тяжёлые минуты моей жизни (когда сообщала о смерти моего сына, а потом внучки), сказала: «Крепись, мать!»

Мать Мария попала в лагерь Равенсбрюк, где ей суждено было провести два года. Её сын Юрий и о. Димитрий Клепинин погибли в феврале 1944 года в Бухенвальде. При своём характере и способностям переносить нужду, никогда особенно не заботясь о собственном комфорте в повседневной жизни, она, оказавшись в лагере, целиком обернулась к бедам и нуждам окружающих её заключённых. Более того, несмотря на повседневные лагерные ужасы, она находила слова утешения для других, сохраняла весёлость, шутила и никогда не жаловалась. В лагере ей удалось устраивать настоящие «дискуссии», окружив себя самыми разными по возрасту и вере людьми. По рассказам, дошедшим до нас от людей, выживших в лагере смерти и знавших м. Марию, выходит, что: «…Она помогала восстановить нам утраченные душевные силы, читала нам целые куски из Евангелия и Посланий».

Кроме того, она посещала другие бараки и особенно любила тридцать первый блок, где помещались русские узницы из СССР. Не нужно забывать, что м. Марии всегда были присущи идеи её друзей по духу — о. Сергия Булгакова и Н. Бердяева. (Николай Бердяев отказался от марксизма и, по его словам, почти не заметил как «вошёл» в Церковь в 1908 году.) Оба философа смолоду прошли через марксизм, и обращение к христианским ценностям в те годы произошло для них плавно, а с позиций той же м. Марии абсолютно закономерно. Немалая часть русской интеллигенции, того поколения эмигрантов (вспомним Марину Цветаеву) жила вплоть до конца войны, а с победой над Гитлером тем паче, в большом просоветском восторге. Конечно, над этим изрядно работали засылаемые идеологические «эмиссары», расписывая прелести СССР и привилегии по прибытию на родину, чем это закончилось для той же М. Цветаевой мы знаем. Во время войны, когда союзные войска вместе с советской армией сражались бок о бок, и победа была близка, настроения, что «всё после войны будет иначе» — только укреплялись. Можно только предполагать, что «странная русская монашка» из Франции своим словом, участием, рассказами о других странах этим советским женщинам приоткрыла другой мир, другие горизонты, а может быть и показала дорогу к вере.