Страница 14 из 18
Ещё до смерти будет суд,
Мой, собственный и беспощадный,
Когда возьмут и унесут
Монашеский наряд нарядный.
Сама она, оказавшись в эмиграции искала именно тех путей в монашестве, которые были недоступны и невозможны в России, особенно после революции. Ей казалось, что та свобода, которую получило русское православие (церковь) в эмиграции даёт огромные возможности: «Наша церковь никогда так не была свободна, — говорила она Мочульскому, — такая свобода, что голова кружится. Наша миссия показать, что свободная церковь может творить чудеса. И если мы принесём в Россию наш новый дух — свободный, творческий, дерзновенный — наша миссия будет исполнена. Иначе мы погибнем бесславно».
В 1940 году, до начала войны, она мечтала уехать в Россию: «При первой возможности поеду в Россию, куда‑нибудь на Волгу или в Сибирь. В Москве мне нужно пробыть только один день, пойти на кладбище, на могилу Гаяны. А потом где‑нибудь в Сибири буду странствовать, миссионерствовать среди простых русских людей».
Можно только удивляться той неосведомлённости и наивности, с которой м. Мария говорила и грезила о своём миссионерстве в тогдашнем СССР. Ни о свободной церкви, ни о новом духе её, ни о странствиях по дорогам, — в сталинской стране советов не могло быть и речи! Как многие, очень быстро она закончила бы свой короткий и не долгий путь в ГУЛАГЕ.
Что означает — этот странный, возникающий в ней постоянно, на протяжении всей её жизни порыв к побегу, желанию скрыться от людей и одновременно идти к людям, в народ, жить с природой и тем же фоном, с детства предчувствие огня и смерти, почти суицидальное стремление к жертвенному концу? Ответить на этот вопрос трудно и почти невозможно. Здесь многое кроется в ней самой как личности и, конечно, столько же в разрушительной истории 20 века. Сама м. Мария безусловно была человеком «не на все времена», а была привязана всеми нитями к трагической русской истории. Скажем, что она, будучи той универсально одарённой русской женщиной, пережила и отразила в своей жизни, творчестве, судьбе и жертвенном конце всю историю России — столь же разнообразно универсальной страны, наполненной талантливейшими людьми и окунувшей их в трагическую безысходность 20–го века.
Знаковые судьбы её двух детей, как зарубки в нашей памяти! Гаяна — увлечённая марксизмом22–летняя девушка, едет в сталинский СССР, где погибает через год. Сын Юрий — идеалист, глубоко верующий 24–х летний молодой человек, помощник матери по Сопротивлению — арестован Гестапо и гибнет в Бухенвальде. Как странно, что и смерть её детей была отмечена сталинизмом и нацизмом, этими двумя сиамскими близнецами Апокалиптического века, о котором так часто писала сама монахиня Мария.
Трудно представить себе художника, который был бы абсолютно равнодушен к творчеству своих собратьев. Это в полной мере относится и к матери Марии. Её современники часто писали о ней, как о глубоко образованном человеке. Ей была присуща восторженность и непосредственный интерес ко всему новому, в искусстве она любила открывать для себя незнакомые имена. Несмотря на колоссальную загрузку, она умудрялась выкраивать время не только для сочинения стихов (многие из которых она писала в поездах), но и для изобразительного искусства. В июле 1935 года мать Мария посетила выставку итальянского искусства «От Чимабуэ до Тьеполо», в выставочном зале Пети–Палэ (Париж). Её друг и соратник, Б. В. Плюханов, вспоминал позже: «Монахиня Мария не раз порывалась сопровождать меня (в те годы студента — А. Ш.) на художественную выставку эпохи итальянского Возрождения, открытую в то время в Лувре. Но ежедневные, ежечасные заботы об общежитии и других делах Объединения не давали ей возможности совершать эти, как она говорила, «походы для души». Зато она была очень довольна, когда, узнав, что я собираюсь на открытое заседание религиозно–духовной Академии, посвященной искусству эпохи Возрождения, смогла пойти со мною вместе. С докладом на заседании выступали Н. А. Бердяев и Б. П. Вышеславцев. Мы сидели вдвоём с монахиней Марией в первом ряду»[65].
«Мать Мария любила живопись, понимала её, хорошо знала не только русское, но и западно–европейское искусство. Она часто повторяла, что «только через язык формы и пластики можно ещё глубже проникнуть в сущность людей, событий, вещей». К этому она стремилась и в своих работах. Рассматривая картины других художников, она всегда выделяла основную мысль произведения, умела тонко проанализировать детали, с поэтической проникновенностью описать изображённое» (Б. В. Плюханов).
Во время своих многочисленных разъездов по русской Франции м. Мария пользовалась случаями, чтобы познакомиться с памятниками архитектуры или храмовой живописью. В её стихах нередко можно найти упоминания о средневековых готических соборах. Иногда шпили этих соборов она образно называет свечами.
В качестве характерного примера приведём строки, посвящённые городу Страсбургу:
Эти крутые, крылатые башни
Всё заместили, и реки, и пашни…
Солнце всё топит в своей позолоте.
Мерная мера таинственных готик
Ввысь устремилась за небом в охоте…
Здесь не боятся готических лестниц
До самого Рая, до ангельских песен[66].
Мать Мария любила Францию и много разъезжала по ней, особенно когда она была секретарём РСХД. Судя по всему, она посещала католические соборы, любовалась их витражами, шпалерами, фресками. О том, что французская и итальянская живопись оказали на неё влияние, и что она была к ней не безразлична, говорят её собственные работы.
Большой гобелен «Жизнь царя Давида» сделан под влиянием вышивок г. Байе, косынка и вышивка–икона, которые делались матерью Марией в лагере, тоже были навеяны западно–европейской живописью. Нельзя исключить и того, что мать Мария была знакома с работами Жоржа Руо. Именно между 1917–1935 годами он полностью погружается в религиозную тему. Его акварели, масло и знаменитые витражи, которые Жорж Руо сделал для храма в Асси, отличаются необыкновенно эмоциональным экспрессионизмом и, конечно, далеки от традиционной религиозной живописи. В тридцатые годы мать Мария увидела в Католическом институте в Тулузе фреску художника Марселя Ленуара(Жюля Ури)[67], на которой была изображена Богородица с крестообразно распластанным младенцем Христом. Эта фреска произвела на неё большое впечатление, и, видимо, уже в лагере она легла в основу той иконы, которую мать Мария не успела закончить. Но помимо Марселя Ленуара, изображение Младенца с раскрытыми руками, как бы в ожидании будущего распятия, встречается и в фламандских примитивахXIV‑XV веков. А в ранней итальянской живописи можно увидеть изображение Богородицы со спящем Младенцем на коленях, запелёнутом в покрывало, одновременно как бы предвосхищающее плащаницу и Пиету Христа Спасителя.
Памяти Марселя Ленуара (Жюль Ури), который скончался в 1931 году, мать Мария посвятила стихи с описанием его фрески:
Белый цвет и цвет коричневый.
Синий лишь у Матери хитон,
Ангельские одеяния сини.
Сбоку видны воинские латы, —
В них коричневый светлеет тон,
Легче в них волне спокойных линий…[68]
Это редчайший случай, когда один художник (и поэт) пересказывает словами живописное произведение другого. Именно пересказывает, а не передаёт своё впечатление от фрески. В этом отношении стихотворение матери Марии по существу напоминает стихотворные «подписи» М. А. Волошина под своими акварельными пейзажами.
* * *
В день нападения гитлеровской Германии на СССР — 22 июня 1941 года, в Париже было арестовано около тысячи русских эмигрантов. Среди них было много друзей монахини Марии и соратников по «Православному делу»: Ф. Т. Пьянов, Л. А. Зандер, И/ И. Фондаминский.
Начиная с 1932 года у м. Марии наметились расхождения с РСХД (Русское Студенческое Христианское Движение). Образованное в 1935 году новое движение «Православное дело», название которому было придумано Н. А. Бердяевым и получившее благословение митрополита Евлогия, стало жить по принципам и (со словами) «помогите меньшей братии». Русские арестованные по «Православному делу» попали? как и сотни других, в лагерь Компьень, где в числе заключённых находился И. А. Кривошеин. Он был освобождён в начале сентября 1941 года, и товарищи по заключению попросили его организовать помощь как им, так и их семьям. С этого времени началось знакомство и сотрудничество Игоря Кривошеина с м. Марией, продлившееся полтора года.