Красота спасающая

Всех в солеварни будут отсылать

И газами травить, коль не способны

К тяжелому труду. Всех уничтожат[5].

Посетительница безумных ночей на «Ивановской Башне», которая писала: «И ещё мне жалко — не Бога, нет! Мне жалко Христа!» — она кончила жизнь не как старый поэт–мудрец на холме Авентино, а в аду нацистских лагерей. Признала лик Христа, которого, она так славила в своём искусстве. Пророчествовал ведь в своё время Эрнест Ренан: когда человечество перестанет верить в Ад на том свете, тогда Ад переселится к нему на землю не в виде религиозного мифа, а в самодовлеющей реальности. Женщина эта, поэт этот, монахиня эта была больна безумием века и безумием России. Звериное чутьё её очень близко к дару пророчества. Её поэзия, её творчество и её жизнь преисполнены и тем и другим.

В поэме «Мельмот–Скиталец» Агасфер возвращается измученным на землю и ищет освобождения. «Неужели никто не согласится быть искушённым?» — восклицает Елизавета Кузьмина–Караваева в эпиграфе к своей поэме. Агасфер сулит славу, богатство, счастье, но ценой отказа от Бога. Труба ангела Апокалипсиса уже поднесена к губам…

Елизавета Юрьевна Кузьмина–Караваева была и богословом, и поэтом, и художником. Жила она на стыке Востока и Запада. В своей книге о Хомякове она винит его в том, что он «рассматривает Запад с точки зрения его эмпирического несовершенства, а к Востоку подходит с точки зрения никогда не воплощенного им идеала»[6]. Ошибку Хомякова повторяют многие и по сей день. Путь и творчество матери Марии свидетельствуют о другом: Восток и Запад неразделимы у неё, «неведомую святыню» она нашла на Западе с помощью не совсем ортодоксального православия. Нашла в людях, в действенной любви. Не в храме или в монастыре, а в окончательном обнищании.

В России была она ещё Елизаветой Кузьминой–Караваевой, на Западе восстала матерью Марией… И поэтому принадлежит «обоии легким» Европы. Благодаря таким самоотверженным исследователям, как А. Н. Шустов, составившим летопись её жизни, или Ксении Кривошеиной, собравшей её художественное наследие, мы только начинаем понимать размах этой личности и её место в прошлом страшном столетии. Настоящая книга–альбом «Красота спасающая» поможет многим, как мне кажется, лучше познакомиться с этой пылкой, страстной, порой колючей, личностью.

Жорж Нива, профессор Женевского университета

Мать Мария (Скобцова). Художник 1891–1945

«Красота спасёт мир», — произносит один из героев Достоевского. Об этом спорят и по сей день. Но если вспомнить, что в святоотеческой литературе Красота — это одно из именований Иисуса Христа — нашего Спасителя, то слова Достоевского приобретают глубочайший смысл. Этот смысл и жизнью и творчеством утверждала мать Мария. В 1937 году, она писала, что Иисус — «эта вечная Истина и Красота, перед, которой наша красота — «уродство»; спасая мир, Христос, заново и заново полагает душу за други своя».

* * *

Елизавета Юрьевна Кузьмина–Караваева, в монашестве мать Мария, известна в России прежде всего как замечательная лирическая поэтесса начинавшая свой творческий путь в эпоху Александра Блока, в тот период истории русского искусства, который получил название «Серебряного века». Однако мало кто знает, что природа и Бог одарил эту женщину ещё и подлинным талантом художника.

Слово «талант» в данном случае не следует воспринимать как комплимент, иные исследователи ставят художественное творчество матери Марии даже выше поэтического.

К большому сожалению, изучение этой стороны деятельности м. Марии было значительно затруднено и по разным причинам. Во–первых, в силу исторических обстоятельств — Елизавета Юрьевна оказалась в эмиграции и творчество её, как впрочем и жизнь, разделились пополам.

С 1911 до 1921 года это был российский период, наполненный поэзией, первыми выставками, первыми философскими эссе. В это время она была окружена и пропитана воздухом и творчеством Александра Блока, Вячеслава Иванова, Николая Гумилёва, Наталии Гончаровой, Максимилиана Волошина, но даже в ранних своих поэтических и живописных произведениях будущая м. Мария уже искала путь Богопознания. Со временем она отходит от модернизма и окончательно находит себя в жанре религиозно–философской символической поэзии и живописи.

До наших дней в России сохранилась очень небольшая часть живописных вещей м. Марии, да и во Франции, где прошла её «вторая» жизнь, вплоть до трагической гибели, произведения были рассеяны по храмам, частным лицам или просто потеряны, а некоторые уничтожены. Надо сказать, что литературные и художественные работы свои Елизавета Юрьевна ни в России, ни позже, уже в монашестве во Франции, никогда не подписывала. Поэтому можно надеяться, что со временем будут какие‑то дополнительные находки в запасниках музеев, фондах, частных собраниях, храмах, как принадлежащие «неизвестному художнику».

За последние годы во Франции и Англии обнаружилась целая серия рисунков, вышитых икон, облачений, плащаниц, которые м. Мария создавала для своих храмов и приютов для обездоленных. Стены и окна в этих храмах она расписывала сама, к сожалению, время и обстоятельства сохранили для нас только фотографии этих церквей в Париже, предметы же рассеялись по разным адресам.

В этой книге мне хочется поделиться по возможности максимально с неизвестной гранью творчества этой замечательной женщины.

К настоящему времени многое из литературного наследия м. Марии издано и переиздано как в России, так и в Западной Европе, и это позволило широкому кругу людей узнать её как поэтессу, публициста и философа.

Иначе сложилась судьба с её художественными произведениями, а, следовательно, и настоящего исследования и анализа их не было, ни в России, ни на Западе. В бывшем СССР именно этой части многогранных талантов м. Марии была отведена лишь одна серьёзная статья искусствоведа А. С. Сытовой, опубликованной вскоре после приобретения Русским музеем серии акварелей, датированных 1911–1917 г. г. В этой книге мне хочется по возможности широко рассказать и показать мать Марию как художника, но при этом сразу же необходимо сделать оговорку, что никакого специального художественного образования, подобно многим своим современникам, она не получила. Персонального учителя, «маэстро живописи» у неё также не было. Развитию её врождённого таланта способствовали как наследственность, так и общение с представителями мира изобразительного искусства, то, что называлось «средой». Большое влияние на развитие и нахождение своего самостоятельного пути в творчестве сыграла эмиграция и жизнь в Париже, где она продолжала общаться с наиболее интересными писателями, философами и богословами того времени как из круга русской диаспоры, так и французской интеллигенции. Безусловно, вся тематика её произведений, в какой бы технике она не была выполнена, связана с Евангельскими и Ветхозаветными текстами.

Удивляет и поражает в её произведениях это особенное, всегда символическое, иногда загадочное прочтение этих текстов и их воссоздание в пластике художественной формы, будь то акварель, темпера на доске или вышивка.

Она была поэтом, художником, философом, но, приняв монашеский постриг, весь талант своей души, все свои силы и любовь посвятила помощи ближним и обездоленным.

«В личности монахини Марии были черты, которые так пленяют в русских святых женщинах, обращённых к миру, — жажда облегчить страдания, жертвенность, бесстрашие», — говорил о ней философ и соратник, Николай Бердяев.

В 1943 году в Париже мать Мария была арестована и отправлена в лагерь Равенсбрюк. Даже в лагере она продолжала творить, вышивать Платок (который чудом сохранился до наших дней) и Икону. «Вот успею закончить вышивку иконы — значит выживу» — часто говорила она соседкам по нарам. Мать Мария не боялась смерти, потому что для неё смерть означала встречу с Богом, к которому она стремилась всей душой и шла всю жизнь.

В одном из писем к А. Блоку она писала, что «Я ищу тяжестей!» По свидетельству её родных, с детства пророчествовала она и о том, что ей предстоит быть сожженной и погребенной в «общих гробах».

Не дожив до окончания войны двух месяцев, в страстную пятницу 1945 г. мать Мария закончила свой земной путь в печах Равенсбрюка. Вышивка её последней Иконы бесследно исчезла.

Предки

По материнской линии Елизавета Юрьевна Пиленко (мать Мария) происходила из знаменитого рода Дмитриевых–Мамоновых, многие из членов которого оставили заметный след в русской истории. Мы же в соответствии с нашим рассказом, коснёмся лишь тех из них, кто имел непосредственное отношение к искусству.