Кристина Рой

Соседи узнали, что Петрач условился с Мефодием, чтобы он в своем доме не только устроил жилище для себя, но также и для Самко и помещение для его торговли. Старого Давида было не узнать. Он помолодел, всюду поспевал советом и делом. Люди прямо дивились, не подменили ли его? Раньше от него слова нельзя было услышать, кроме краткого приветствия, да «да» или «нет». Теперь он был разговорчив и приветлив со всеми. Лицо посвежело, как у юноши, хоть сам он был весь седой.

– Что за перемена? – говорили кумушки. – То ходил, бывало, рваный и грязный, а теперь всегда чистая рубашка, хорошее платье на нем.

Это все было дело рук жены Подгайского, которая не брезговала пошить и постирать на еврея. Она же смотрела за всем и в хибарке Давида: побелила стены, перестилала постель, приводила всё в порядок. Еще более интересовало женщин, что будет теперь с самим Мефодием. Пока он был у Ондрачиков работником, он был всегда и со всеми одинаков. Посмотрим, что будет, когда он переселится в собственный новый дом. Не женится ли он на дочери Ондрачика? Ондрачик, несомненно, был бы тому рад.

Так болтали соседки и были в какой то степени правы. Ондрачики не отказали бы своему бывшему работнику. Да и Петрач охотно бы выдал за него свою вторую дочь. Но сам Мефодий об этом не думал. Замужняя дочь Ондрачика говорила, по крайней мере, что Мефодий сватал у них Дорку за Самко.

Хотя Самко и не совсем крепок телом, – говорил он бывшему хозяину о своем друге,

– но в силах будет содержать свою жену и семью. И Самко и Дорка – оба любят Бога и вместе дружною парою пойдут по дороге кБожиему гнезду.

Отец с матерью дали согласие, а Дорка давно уже сговорилась с Самко. Ей казалось только странным, что она помогала сносить пригорок, а теперь будет жить в доме на этом месте.

– Так дивно все идет на свете, – говорили соседки. И они были правы.

Глава 7

И опять чудный летний вечер стоял над землею.

Лунный свет нежными серебристыми нитями спускался на деревню, сады, поля и леса. Отдельные лучи серебрили хижину старого Давида и скамью под орешником, на которой он сидел.

Старик был одет по праздничному, и радость светлою улыбкой отражалась на его лице. Он сам не знал, почему он так радуется сегодня.

Почему его так радует, что Самко, наконец, сегодня открыл торговлю и что он, старый еврей, во многом ему помог? Давид не мог понять самого себя. С чего у него эта любовь к людям. Их горести раньше не трогали его, радости не веселили. И, вдруг, он, чужой всем старик, почти плачет от радости, что Дорка там, в лавочке, подошла к нему и сказала:

– Господь Иисус Христос воздаст вам за все то добро, что вы сделали Самко.

И старика от души радовало то, что молодые Самко и Дорка так любят друг друга, что они оба такие милые, что они будут счастливы и что в этом помог им также и он.

Самко и Мефодий тоже благодарили Давида, и это еще более обрадовало старика.

Он, сидя на скамейке, рассуждал:

– Жил один, все заботы брал на самого себя и был несчастлив. Случился поворот: приблизился я к людям, сделал кое что им, и счастье стало вдруг ко мне также ближе, улыбнулось и мне. Я понимаю теперь, почему Бог повелел нам любить ближних, как себя. Их счастье – наше счастье.

«Сын человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мф.20:28) – так сказал мой Спаситель, – прошептал невольно старый Давид и, выпрямившись, поднял свой взор к безоблачному звездному небу.

– О, Адонай, Господь! Не покинь меня, не отвернись от недостойного, если я сказал об Иисусе Христе – мой Спаситель. Я – беспомощный и старый человек: Иерусалима нет, храм разрушен, жертвенник забыт, и нечем мне умилостивить

Твою правду святую за мои скверны. Мне нужна жертва заклания. И я верю, что Иисус Христос есть достойная жертва небу за грехи земли. Если эта моя вера ошибочна и греховна, то Ты, Бог Иакова и моих предков, порази меня сейчас же, на этом месте. Пусть по одному из этих холодных и тоскливых лучей месяца сойдет с неба Твой ангел смерти и уничтожит меня. Но если моя вера истинная, то правдою и страданием Христа, Сына Твоего, дай мне новое сердце и новую жизнь. Я верю, что Он мой Мессия, мой Спаситель пришел, что Он творит Свое дело избавления людей от ада. Я чувствую, что Он обновил меня, что Он вошел в меня и во мне живет.

Старый Давид прижал обе руки к сердцу, и лицо его озарилось таким внутренним светом, что он казался одним из старцев, окружающих престол Божий.

Старик уже не с собою рассуждал, а обращался к Самому Богу:

– Я, как Давид, взывал всегда: « Открой очи мои, и увижу чудеса закона Твоего» (Пс.118:18). Бог отцов моих – Авраама, Исаака и Иакова, – Ты услышал мою мольбу и открыл мне Слово Твое. Я упирался: не знал и не хотел знать Сына Твоего. Теперь Иное: не хочу быть, как Савл. Теперь я познал, что Иисус из Назарета есть Христос, Мессия, Сын Твой, и что Ты Его послал на землю к нам.

Старик умолк. Только губы его шевелились. Что шептали они? Это осталось тайною межде старым евреем и вечным Богом. Из глаз, устремленных на небо, текли слезы. То были слезы горести за прожитые данее долгие годы скорби и лишений, слезы ребенка, который искал Отца, и которого Отец, наконец, прижал к своему любящему сердцу.

Так, с молитвою и с чистым кротким сердцем, старый еврей поднялся вслед за ласточками, чтобы по верному пути лететь к Богу. Поздно, в исход двенадцатого часа его унылой и одинокой жизни, проснулась душа, и неугасимый свет вечной жизни ярко осветил и его сердце.

И долго просидел старик, погруженный в глубокую думу. Не слыхал он приближающихся шагов, не видел и того, что недалеко от него остановился парень, которого он так горячо хотел видеть и о ком так пламенно молился сейчас в своем сердце.

Вдруг в деревне послышался крик. Какому то пьянице улица показалась тесною, и он требовал, чтобы ему расширили дорогу, раздвинули дома. Старик очнулся, повернул голову и увидел, что он не один. Обрадовался гостю, усадил рядом на скамью и сказал Мефодию, как некогда Руфи Ноимени:

– Твой Бог – мой Бог! И твой Спаситель – мой Спаситель.

– Хвала Богу! – восторженно произнес Мефодий после того, как старый еврей ему подробно рассказал о своем духовном обновлении. – Хвала Богу! Обетования его

– вечная истина, и кто Ему верит – тот не постыдится. Я вот молил Бога, чтобы

Он указал мне вас:

– Меня?

– Да, вас. Сегодня, когда вы стали достоянием Иисуса Христа, дорогой отец, я могу и должен сказать вам, наконец, что я никогда и не заглянул бы в эту деревню, если бы не жили здесь вы. Не удивляйтесь, не смотрите на меня с таким недоумением. Вы в своей молитве сейчас упомянули, что я призвал вас ко Христу, как Филипп Нафанаила. Это правильно, Филипп искал Нафанаила, чтобы призвать. Искал и я вас.

– Искал?.. Ты?.. Меня?.. Разве ты знал меня прежде? Не понимаю: На что я тебе был нужен?

– Я объясню сейчас. Был у меня знакомый, о существовании которого вы и не знали, но который любил вас до последнего часа своей жизни. Я уже говорил вам однажды, что некий урожденный еврей привел меня к познанию истины. Имя этого моего благодетеля, которого я никогда не перестану благословлять, было Рувим Соколов. Он был сыном богатого русского еврея, а мать его была тем чудным дитем, которое вы и доселе не перестаете оплакивать, – ваша дочь Эсфирь.

– Мефодий! – закричал старик и заметался. – Мефодий, ты знал мою дочь, мое дорогое дитя? Ты видел ее? Был знаком с нею? Какова она была?

– Да, я знал ее, но никогда ее не видел. Я видел ее лишь на фотографии, где она была еще невестой. Сама она умерла незадолго до того, как я познакомился с Рувимом Соколовым.

– Умерла? Значит я не увижу ее?

– Увидите: у Бога, в новой жизни. А в этой жизни она умерла с молитвой о вас и с вашим именем на устах.

– Так разве она обо мне что то знала?

– Все. Мать, ваша жена, все рассказала дочери и научила ее любить вас.

– Моя жена?

– Да, ваша жена. Она, бедная, вынесла более, чем заслуживала. Она скоро осознала свою вину и хотела вернуться, но ее не пустили. Ей сказали, что вы очень сердиты на нее, и когда от вас пришел развод, она поверила этому и вышла замуж за того, кто ее увлек, но она не была счастлива и умерла незадолго до свадьбы дочери, которая потом с мужем уехала в Канаду.