Страница 85 из 104
Этому не нужно удивляться, если помнить, что неоплатонизм (Плотин — его ярчайший представитель) есть синтез платонизма и аристотелизма.
Собственную «Комплексную сопряженность» имеют и две фундаментальные античные идеи — главные темы двух рассматриваемых лосевских книг. Плотин и Аристотель — два гениальных преемника Платона — творчеством своим явили пример уникального разрабатывания противоположных сторон одного и того же учения. Обратимся к универсальной схеме, которую А. Ф. Лосев активно использует в «Критике…»: «Диалектика вся ведь стоит на одновременном принятии положений, что А есть А и А не есть А* (566). По Аристотелю, крайнему «формалисту», выходит, что всякое А есть только А и любое не–Л всегда остается самим собой (tertium поп datur!), отсюда раздробленность его философских текстов, потому здесь нехватка «союзов и предлогов» [589] и неизбежна «злостная краткость». Крайний же «диалектик» Плотин скорее эксплуатирует вторую часть «формулы диалектики» и, едва наметив некое Л, склонен тотчас обнаруживать его как не–Л, потому философские категории у него, по определению А. Ф. Лосева, «все время находятся в каком–то подвижном состоянии… в состоянии какой–то взаимной диффузии»[590]. Вот пределы, вот два полюса, между которыми бьется собственная мысль переводчика и комментатора древних текстов, и в этом духовном пространстве ему принадлежит особое место: он использует «формулу» диалектики во всей ее полноте и тем защищает платонизм от экстремистских выпадов известных платоников.
Дополнив по живому рубящие констатации одного из них (Л есть Л) необходимыми диалектическими моментами (ибо одновременно Л есть не–Л) в «Критике…», укротив ускользающие категориальные взаимопереходы у другого (где непрестанно Л есть уже не–Л) строгими отграничениями и оформлениями (когда не обойтись без фиксации Л как Л) в «Диалектике…», он создает как бы единый текст, который можно было бы назвать «Защитой платонизма у Лосева».
Здесь, наконец, появляется возможность во всеоружии вернуться к тем двум числовым системам, о различии которых мы говорили вначале. Теперь уже нетрудно предположить, что речь пойдет о действительной их сопряженности. Основание для такого предположения — прямое соответствие современной (позитивистской) концепции числа и теории абстракции из «Метафизики» Аристотеля, с одной стороны, и связь представлений о «магических» (по Г. Вейлю) числах с пифагорейско–плато–новской традицией, окончательно оформленной у неоплатоников, и в первую очередь Плотином, — с другой. В самом деле, господствующая ныне числовая система — ее сфера применения простирается от загибания пальцев на руке до выполнения миллионов операций в секунду на электронных вычислительных машинах — совершенно по–аристотелевски бескачественна, основана на «голом» арифметическом счете монотонно следующих единиц и потому может быть названа (воспользуемся терминологией известных нам глав «Метафизики») системой «абсолютно счислимых чисел». Вторая числовая система, во всяком случае в явно артикулированной форме, имеет более специфическую и даже маргинальную область хождения.
Она входит в арсенал современных исследователей архаического мышления и мифологических представлений древности, которым приходится изучать некие «числовые комплексы» [591], в ряду которых стоят «дружественные числа» пифагорейцев, «знаменитое число» 7, «несчастливое» 13, «число зверя» 666 и т. д.; сюда же относится «очислен–ность» идеального, по Платону, государства — 5040 и пр. Данный ряд не содержит однородных «единиц», потому всякое его «число» качественно отличается от другого и ни с каким другим «числом» не может быть «сложено», потому, согласно классификации по «Метафизике», подобная система должна быть отнесена к «абсолютно несчислимым числам». Две системы, «научная» и «магическая», «современная» и «архаическая», максимально удалены по сферам применения и не воспринимаются как нечто единое. Аристотель вполне бы мог заявить, что обнаружить подобное соединение так же невозможно, как увидеть «коня, вскинувшего сразу обе правые ноги» (Поэтика 1460b 18). А вот платонизм вздымает вселенского коня, не убоясь противоречий. После защиты платонизма, блестяще осуществленной А. Ф. Лосевым, нет нужды излагать, каким образом совмещаются «чувственное бытие» и «математические предметы», как тесно сосуществуют «арифметические» и «идеальные» числа и почему при этом необходима диалектика, которая «обязана быть системой закономерно и необходимо выводимых антиномий…
и синтетических сопряжений антиномических конструкций смысла» [592].
§ 3. ДРУГАЯ МАТЕМАТИКА
«Жар холодных числ» (А. Блок) всегда в той или иной мере ощущался представителями так называемой гуманитарной культуры, о чем свидетельствуют бесчисленные литературо–и искусствоведческие исследования тайных и явных структурных предпочтений в произведениях искусства, музыки либо декламации и пр. В современной же философии математики вновь вспоминается «число в платоновско–пифагорейском опыте» и осознается потребность сопротивления «отчуждению числа от собственной сущности и извечной содержательности»[593]. Это обращение к неоплатонизму становится возможным благодаря сохранению последнего в запасниках духовности, и потому неоценима выполненная А. Ф. Лосевым работа по возвращению античных учений о числе «впервые на память современности» (718).
Какие же «числа» и какая «арифметика» возвращаются к нам? Вспомним лосевское сжатое и отработанное в рамках современной терминологии резюме трактата Плотина «О числах». Обратимся также вместе с Лосевым еще к одному важному для понимания античного учения о числах трактату, а именно — к «Теологуменам арифметики» Ямвлиха (или его школы). Проходя вслед за автором «Теологумен» ряд от единицы до десятерицы, А. Ф. Лосев обнаруживает в данном трактате исконно античную линию конструирования мироздания от хаоса к космосу. Единица, пишет он, «все свертывает в себе… все стягивает в одну нераздельную точку», а двоица представляет «принципы развертывания… вечного выхода из себя за свои пределы, вечного стремления и дерзания», это еще не есть структура, но «принцип внутреннего заполнения и внутреннего становления внутри любой… структуры». Далее, «если ни единица, ни двоица не говорили ни о какой форме, ни о какой структуре, то троица является символом именно этой первой структуры, где есть не только неделимость единиц и делимость двоицы, но и их оформление в цельную фигуру. А дальше — четверица есть то, что является носителем структуры, то есть телом, которое в пятерице трактуется как живое тело, а в шестерице — как организм. Уже на стадии шестерицы мысль наталкивается на то, что обычно называется космосом, поскольку космос есть органически живое тело, душевно–телесная структура…
В седьмерице космос обогащается наличием в нем повсеместной и одинаково ритмической благоустроенности, которая на стадии восьмерицы доходит до космического пангармонизма, а на стадии девятерицы — до активно устроя–емой сферичности космоса». Наконец, «после всех этих внутренних и внешних определений космоса ставится вопрос о том, что такое космос вообще. И как только мы сказали, что космос именно есть космос, это означало, что от космоса самого по себе мы перешли к идее космоса, то есть к его парадигме, в силу которой он и получил свое вечное благоустройство. Десятерица и характеризует космос как полное тождество заложенного внутри него первообраза и материальной телесности космоса» [594].
Припомним и другие образцы лосевского прочтения античных числовых комплексов. Такова, например, философская расшифровка числовых операций демиурга в космогонии «Тимея» (ее мы находим на страницах «Античного космоса и современной науки») — Лосев рассматривает здесь уже более изощренную числовую конструкцию по сравнению с монотонно нарастающим рядом «Теологумен», а именно два лямбдообразно расположенные числовые ряда–потенции, исходящие из «единицы» и выражающие космос вложенных друг в друга сфер. Во II томе «Истории античной эстетики» много места отведено поискам разгадки тайн других «числовых фантазий» Платона, среди которых и уже упоминавшееся «урбанистическое» число 5040, и неожиданное 729 — кратная разница удовольствий правителей, и «брачные» числа. Назовем для полноты картины также лосевский разбор иерархии «богов–чисел» у Прокла, начатый в «Диалектике…» и завершенный в VII томе «Истории античной эстетики». В целом получается обширный и благодатный материал для рассмотрения античной философии числа в свете наших дней. Бинокулярное, стереоскопическое умо–зрение А. Ф. Лосева проявляется во всем его творчестве, показывающем, «способен ли занимающийся древней философией проникать во внутренние изгибы античной мысли и переводить их, вопреки всем трудностям языка и сложности логических конструкций мысли, на язык современного философского сознания» (754).