Страница 2 из 3
Еще два обстоятельства, связанные с заповедью наречения имен, важны для нас.
Еще доновозаветное предание говорит, что само падение Денницы было связано с его завистью к человеку (а не к Богу). Надо напомнить, что Денница — "самый первый светоносец" [12]. Именно к диаволу свт. Кирилл Иерусалимский относит слова (из ответа Бога Иову) о бегемоте как "верхе путей Божиих" (по-славянски — "начало создания Господня") [13]. Люцифер был "князем мира", "космократором" (Еф 6:12). Но когда земное создание оказалось более возлюблено Богом, наделено Им макрокосмическими свойствами, то есть обрело способность не совпадать, неконгруироваться с "миром сим" и его "властями", — тогда, "при виде многих преимуществ, которыми Господь наделил человека, им (Денницей) овладела зависть" [14].
Грех Денницы — в отказе признать достоинство Адама: "тот, кто получил в удел управление землей, нашел нетерпимым, что из природы, подчиненной ему, выходит сущность, созданная по образу Божьему" [15].
В апокрифе "Житие Адама и Евы" Люцифер говорит: "я не воздам почести тому, кто ниже меня и позднее меня". Замечательно в этой связи, что святоотеческая мысль выходит за рамки родового эволюционизма и не согласна с формулой "раньше — значит лучше и важнее". Старшинство в онтологической иерархии бытия определяется не хронологией, а реальной онтологической плотностью бытия. Так, по мысли преп. Ефрема Сирина, Ева должна была бы спросить у змия — с чего это он взял, что имеет право поучать человека: "Сравним тебя с Адамом. Если ты станешь уверять, что ты старше Адама, то самое имя твое обличит тебя, что гораздо моложе ты Адама. Адаму было предоставлено наречь имена животным, чтобы показать великое старшинство его над ними. Не дети дают имена родителям, но от старейших переходят имена к юнейшим" [16]. Поскольку слово "животное" означает "живущее", к числу тех существ, которые должны были получить имя от Адама, относились и духи ("животныя шестокрыльная серафимы"). Тем самым, духи и среди них первейший — Люцифер — должны были признать первенство Адама.
Что древняя "обида" Люцифера на Творца не прошла до сих пор, видно из "Писем Махатм", положенных Е. Блаватской в основу неоязыческой теософии. Вдохновитель теософских откровений называет себя "владыка космоса". И вот от этих "планетных духов" шамбалисты узнают, что Бог — это "выдуманное чудовище с невежеством во хвосте" (Письма Махатм, 153). Как древле, так и ныне "владыка космоса" искушает тем, чем Асмодей — "Деву" Жуковского: "Забудь о Боге, мне молись — мои верней награды!".
Кроме того, именно в заповеди логосного познания мира — радикальнейшее отличие библейской религии от буддизма. Бог велит человеку нарекать имена миру. Христианство — религия Слова, оно дружно со Словом, фило-логично. Эту же онтологичность слова признает и буддизм. Но с какой переменой знака! В знаменитую ночь просветления Гаутаме открывается, что именно в именах — причина бытия мира и человека. И, значит, избавиться от жажды бытия можно лишь через разрушение имен, через разрушение познания, точнее — через радикальное ограничение познания, приучение мысли к абсолютному молчанию обо всем в мире. Просветление Будды было строго логичным рассуждением: смерть происходит от рождений, рождения — от дел, дела — от желаний, желания — от ощущений, ощущение рождается соприкосновением духа с другими предметами, соприкосновение родится из ознакомления с именами и предметами, а ознакомление — из познавания- И вот — просветление: "Разрушь рождение — и страсть и смерть прекратятся! разрушь желание -- и умрет воля! разрушь соприкосновение — и умрет ощущение! разрушь знание — умрут имена, определения, а с ними — познаваемость вещей, их реальность для нас, возбуждающая ощущения! одним словом: разрушь обман призрачного внешнего мира, и умрет сансара, основа личного бытия, неведение истины!" [17].
Буддизм стоит на позициях радикального номинализма: имена ничего не выражают; они лишь наделяют иллюзорной целостностью и привлекательностью поток дхарм, мешая тем самым его окончательному замиранию.
Библия же говорит, что человек должен дать имя миру.
И, наконец, четвертая заповедь — не вкушай от древа познания добра и зла. Кажется, она по форме противостоит позитивному наполнению первых трех заповедей. Почему же именно "пост" [18] был важнейшим Божиим повелением?
Человек призван к пути. Ему предстоит проделать путь от образа Божия к подобию Бога. Подобие — цель, к которой надо идти. Путь же возможен лишь при наличии от-стояния исходной точки от цели.
Чтобы отправиться в путь, я должен знать и ощущать, что здесь и сейчас я не обладаю и в принципе не могу обладать тем, что ждет меня в другом месте, и между "здесь" и "там" лежит путь, который я должен пройти. Великий Пост по определению есть не что иное как путь к Пасхе, или, в другом смысле, вообще сама Пасха (ибо Пасха есть нечто динамическое, устремленное: бегство, стремительное избавление, стремительное совершение). Пост есть призыв к изменению, и именно так понимает первую заповедь свт. Григорий: "Если бы мы пребыли тем, чем были, и сохранили заповедь, то сделались бы тем, чем не были, и пришли бы к древу жизни от древа познания" [19]. Сам по себе пост всегда бессмыслен. Его смысл лежит за его пределами, он — подготовка к тому, что его нарушит, прекратит. Пост призван нечто переменить в человеке так, чтобы он стал более открыт для той радости, которая предназначена для него в конце пути. Пост обретает смысл за своими пределами: говение исполняется в Причастии, Великий Пост — в Пасхе... И если человеку в Эдеме дается заповедь Поста — значит рано или поздно этот пост должен был стать отмененным. "Заповедь <...> дана только на время", — толкует это место книги Бытия преп. Ефрем Сирин [20].
Но прежде человек должен чему-то научиться.
Человек призван к обожению. Значит, первое, что ему надлежит понять: я—не Бог. Вообще-то это — естественный вывод из любого акта подлинного Богообщения: в последнем даются два смысловых содержания. Первое — "есть Бог" (и отчасти — "что есть Бог") и второе — "я не есть Бог". Это понимаемое различие не является, однако, частным случаем "трансцендентальной апперцепции", а имеет ясную оценочную окрашенность в покаянные тона. Это "я не есть Бог" должен был понять Адам, поняв — опечалиться этим, а опечалившись, — сделать нечто для преодоления замеченной пропасти.
Познание Бога для него было необходимым условием познания самого себя и своего места в бытии [21]. Как мы увидим дальше, не поняв этого сначала, Адам и затем его потомки будут учиться этому в более жесткой форме уже за вратами Эдема, учиться — путничеству. Поскольку сотворить человека в его финальном состоянии — Богом — было невозможно, необходимо было призвать его к самостоятельному прохождению пути обожения. И вот человек творится существом предельным. У него есть границы, а, следовательно, в мире есть иное, чем он сам, притом — высшее. Человек, как любят говорить экзистенциалисты, вообще начинается со стремления сделать невозможное, с жажды выхода за свои пределы. А раз так, то для осуществления своего экзистенциального призвания он должен видеть свои границы и даже тяготиться ими. Человек —. странник из времени в вечность. Он весь определен антиномией протона и эсхатона, своего начала и конца, прошлого и будущего. Он вышел из небытия, но призван к вечному и полному бытию. Человек всегда между, всегда на грани. В нем единятся и борются бытие и ничто, и когда нет Богообщения — Логос уже не сдерживает хаос, и человек возвращается "в землю, от нея же взят еси" (Быт 3:19). Поддерживать же Царство Божие внутри себя, преодолевать смерть, конец, хаос человек может лишь трудом, раскрывающим его для дара благодати.
И вот, чтобы побудить Адама к труду по возделыванию не только земли Эдема, но и собственной души, на него налагаются бремена тяжкие для него и неудобоносимые — пост. "Не вкушай".
Состояние Адама в этот момент, может быть, и не было столь блаженным, как это принято представлять (в конце концов, Адам ведь "не был человеком обоженным" [22] а, значит и актуально и полностью причастным божественному благу).
Косвенным образом, хотя и вполне логично, это подтверждается и напоминанием Златоуста: "никто не думай о себе, что из-за предков потерпел вред: данное нам гораздо важнее потерянного нами" [23]. Это значит, что то, что имел и утратил Адам, меньше того, что имеет христианин, которому дается "не рай, но самое небо" [24]. Полнота даров во Христе больше, чем в ветхом Адаме ("ныне Божии человеки стали выше первого Адама. Силою Духа человек становится выше его, потому что делается обоженным" [25]), но эта формула, конечно, обратима: полнота духовного совершенства и радости в Адаме меньше, чем у тех, кто достойно причащается Христу. Изначала в Адама была вложена тяга к "восхождению от силы в силу" как источник роста, необходимый для становления человека. Человек задуман и создан как существо, жаждущее премениться в иной род бытия, а потому тяготящееся быть только собою.