Страница 3 из 3
Человек должен помнить о своем статусе служителя. Без этой памяти нет и памяти о Боге: без печали о дольнем не бывает тоски по горнему.
Человек был призван к познанию — и прежде всего познанию самого себя, своего положения и назначения. И вот, чтобы человек открыл и заметил самое главное в себе, ему был дан пост. И этот пост был труден для Адама, но он и был дан, чтобы побудить его к труду: "Надлежало, чтобы человек прежде всего получил бытие, получивши — возрастал, возрастая — мужал, мужая — укреплялся, укрепляясь — усовершался, усовершаясь — прославлялся, прославляясь — удостаивался видеть Бога" (свт. Ириней Лионский) [26].
Человек не выдержал поста. Он совершил грех. И опять здесь — диалектика отрицательного запрета и положительного действия. Казалось бы, раз заповедь негативна, дана в качестве "нет", то действие, ее нарушающее, содержит в себе "да", имеет знак "плюс": "делай". Но, однако, грех по самой своей природе отрицателен. Грех — это не нарушение заповеди, а отказ откликнуться на призыв быть чем-то большим, отказ творить всегда новую жизнь. Ведь "Бог есть Бог того, кто желает приобрести большее, если при этом принуждает себя ко всему" [27].
Всмотримся еще: является ли заповедь чем-то извне налагаемым, неудобоносимым и лишним, без чего можно обойтись? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит обратиться к латыни. Запрет (заповедь) здесь — interdictum ("запрет", "прещение", в русском буквальном переводе этому соответствовало бы выражение "между-речие") [28]. Это — речь одного субъекта, обращенная к другому, диалог. Но если я слышу не мою речь, значит, в моем мире появился Другой, который не есть я. Появление Другого — это ограничение меня, точнее — о-предел-ение, выявление меня как меня, как не-Другого. В между-речии я должен остановиться, приемля Другого и то, что он говорит мне. Здесь мне открывается мой предел — Другой. Именно открывается, и потому интердикт — необходимое проявление откровения. Так диалог оказывается неизбежно связан с ограничениями. Нарушение интердикта — это нарушение суверенности Другого, это стремление "потребить" его, сделав частью моего мира. В конечном счете это — уничтожение диалогичности, отпадение в монологичный и монотонный мир одиночки. Но сказано же Адаму: "Не хорошо быть человеку одному" (Быт 2:18).
Интердикт Адаму — это свидетельство серьезного отношения Бога к человеку: человек признается собеседником Бога. И это — требование аналогичной серьезности в отношении человека к Богу. Так что, резюмируя по-латыни, "omne colloquium est interdictum", что можно перевести и как "всякий разговор есть между-речие", и как "всякий разговор — это запрет". Адам не одинок в Бытии, и его неодиночество требует от него определенного этикета, — таков смысл заповедей вообще (независимо даже от их конкретно-позитивного смысла). "Бог учтив", — сказал кто-то о тайне Божественного смирения перед нашей свободой. Адам же поступил невежливо. А это — тяжелый грех, он таит в себе кощунство даже в отношении образа Божия — человека.
Итак, Бог и мир ожидают от человека священнослужения. Человек должен был принести Богу себя и весь мир как свой (ответный) дар, утвердив тем самым в мире закон жертвенной любви. Поэтому-то "не ради рая был создан человек, а напротив, сам был виною насаждения рая" [29]. Рай — для человека, но человек — для Бога. По словам К. С. Льюиса, при создании человека ему были предложены правила игры: всякого дара можно касаться пальцами, чтобы переправить его Другому, но нельзя брать в руки: иначе золотое яблоко жизни окажется яблоком раздора. Человек не вправе считать собственным владением даже самого себя (что, впрочем, разъяснял своим ученикам еще готовящийся к смерти Сократ).
И вот человек должен был принять мир не для его эксплуатации и уж тем более не для "покорения природы" — а для служения в нем. Священником поставляется человек в раю. По преп. Максиму Исповеднику, человек является предстоятелем твари, совершающим сакральное, культовое управление ею в полном и трезвом сознании того, перед Кем он предстоит.
Чем же в этом случае был мир? Космос был храмом, рай — трапезой (центральной частью) храма, в глубине Эдема таился алтарь, перед которым предстоял человек — живая икона и священник... Весь мир был неотделим от Бога, не закрыт для Него, и потому был "овеществленной благодатью".
И все же человек не нашел пути, чтобы через дары мира причаститься ко Творцу. Все заповеди Эдема оказались им нарушены. Призванный умножать жизнь — он стал причиной смерти. Призванный к труду — он избрал путь беструдного, магического самообожения. Призванный к познанию — он не распознал искушения. Призванный к благоговейному дистанцированию от святыни — он обошелся с нею кощунственно-властно.
И открылись у Евы глаза, "и увидела жена, что дерево хорошо для пищи" (Быт 3:6). Первый человек не смог стать священником, — и мы стали потребителями.
[1] Cм. Mump. Филарет (Дроздов). Записки, руководствующие к основательному разумению книги Бытия, заключающие в себе и перевод сей книги на русское наречие. Ч. 1. М., 1867, с. 38.
[2] Преп. Макарий Египетский. Беседа 26 // Духовные беседы. М., 1880, с. 249.
[3] Преп. Ефрем Сирин. Толкование на книгу Бытия // Творения. Ч. 6. Сергиев Посад, 1901, с. 251.
[4] Цит. по: Преп. Ефрем Сирин. Толкование на послание ап. Павла к евреям // Творения. Ч. 7. Сергиев Посад, 1900, с. 296, прим.
[5] Преп. Максим Исповедник. Мистагогия // Творения. Ч. 1. М., 1993, с. 166.
[6] Там же.
[7] Свт. Григорий Богослов. Слово 45. На Святую Пасху // Творения. Т. 1. Троице-Сергиева Лавра, 1994, с. 666 (Жирный шрифт — и, далее, курсив — в цитатах везде принадлежат автору статьи. — Ред.).
[8] Преп. Максим Исповедник. Мистагогия, с. 163.
[9] Пpen. Исаак Сирин. Слово 17 // Творения. Троице-Сергиева Лавра, 1911, с. 101.
[10] Toлcmoй А. К. Иоанн Дамаскин // Собрание сочинений. Т. 1. М., 1963, с. 515.
[11] Цит. по: Фудель С. И. У стен Церкви // Надежда. Вып. 2. Франкфурт-на-Майне, 1980, с. 300. Впрочем, здесь вполне могло сказаться влияние старых переводов духовной литературы с греческого на церковнославянский; ведь и в тексте Великого канона преп. Андрея Критского встречается слово безсловесный с позднейшим примечанием: безрассудный, — явная греческая калька. Итак, человек, не знавший учения о логосах, но впитавший в себя через литургическую практику уважение к онтологической весомости слова, вполне способен к такому словоупотреблению.
[12] Свт. Григорий Богослов. Слово 6. Об умных сущностях // Творения. Т. 2, с. 30.
[13] Свт. Кирилл Иерусалимский. Огласительное слово, 8 // Творения. М., 1855, с. 121.
[14] Свт. Ириней Лионский. Цит. по: Danielou, Jean. Les anges et leur mission. Paris, 1990, p. 72.
[15] Свт. Григорий Нисский. Цит. по: Danielou, Jean. Op. cit., p. 73.
[16] Гlpen. Ефрем Сирин. Адам и Ева // Творения. Ч. 5. Сергиев Посад, 1912, с. 197.
[17] Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Пг., 1916, с. 593.
[18] См. Синаксарь (уставные чтения из Триоди Постной) в Неделю сырную.
[19] Cвm. Григорий Богослов. Слово 44 // Творения. Т. 1, с. 657.
[20] Преп. Ефрем Сирин. Толкование на книгу Бытия, с. 239.
[21] Психологически эта ситуация сравнима с той, о которой Экзюпери сказал: "познать, что такое любовь, можно только вдали от любимой. И Бога можно познать лишь упражняясь в молитвах, на которые Он тебе не ответит". — Де Сент-Экзюпери А. Военные записки. М., 1986, с. 216.
[22] Лосский В. Н. Догматическое богословие // Богословские труды. Вып. 8. М., 1972, с. 68.
[23] Свт. Иоанн Златоуст. Восемь слов на книгу Бытия. 5 // Творения. Т. 4. СПб., 1896, с. 32.
[24] Там же, с. 33.
[25] Пpen. Макарий Египетский. Духовные беседы, сс. 183, 250.
[26] Цит. по: Mump. Макарий. Православно-догматическое богословие. Т. 1. Спб., 1868, с. 464.
[27] Древний Патерик. М., 1899, с. 287.
[28] Запретительное значение русского слова заповедь проявляется, например, в слове заповедник — место, где запрещается нечто делать.
[29] Преп. Ефрем Сирин. О рае // Творения. Т. 5, с. 273.