Лекции

Пора 2 (12.9.1995)

Часть 2

Разница между страхом–испугом и ужасом–тоской тогда, вы видите, до противоположности, или противонаправленности: страх суетясь ищет как бы не принять, избежать факта; ужас–тоска просто силой вталкивает присутствие в его неисправимую, не–избежную брошеность, а брошеность это существо нашего присутствия: оно с самого начала и всё в целом и есть такое, что оно брошено. Мы возвращаемся в ужасе–тоске, оказываемся там, где мы с самого начала только и есть. Страх гонит искать среди одних фактов прикрытия от других фактов, и это и полезно наверное и хорошо и поневоле делается, но это совсем не то, это перебирание возможностей, которых много в мире, снова и снова перебирание возможностей («душа моя, того ли восхотела еси»), и совсем другое — принятие факта самой брошености, собственной, совсем настоящей и совсем моей. Ах этому научить ведь невозможно; вы будете говорить другому, поверь что то в чем проходит день, что вокруг, настоящее и это и есть твое, прими и согласись, что всё так. Он скажет: меня учат рабству у обстоятельств. Кто будет прав. Чтобы войти в то, что Хайдеггер называет брошеностью, Geworfenheit, нужен опыт из тех, которые себе не закажешь, как в стихотворении Тютчева 1835 года «Тени сизые смесились»:

Тени сизые смесились,

Цвет поблекнул, звук уснул —

Жизнь, движенье разрешились

В сумрак зыбкий, в дальний гул… —

Час тоски невыразимой!..

Всё во мне, и я во всём!.. —

Сумрак тихий, сумрак сонный, —

Дай вкусить уничтоженья,

С миром дремлющим смешай!

Уничтоженье, встреча с ничто не как с философской проблемой, а когда ничто подступает так, что оказывается, что наше присутствие всегда в него вдвинуто, или что наше присутствие и есть вдвинутость в ничто, — смотрите, настолько не отталкивает от факта, что наоборот у поэта рядом стоят стихи:

— Дай вкусить уничтоженья,

С миром дремлющим смешай!

Расставание и принятие — одно настолько, что можно спросить, настоящее ли вообще принятие без расставания. Оно не настоящее, всякое такое условное принятие заряжено потом бунтом, разрушением. Пример: жест человека в богатой машине, выбросить на остановке из окна на проезжую часть смятую бумагу, окурок. В этом жесте — он похож на отчаянный сигнал заключенного, прочно скованного в тюрьме, тем более прочной, что он сам ее автор (по Кьеркегору, самые прочные тюрьмы наши самим себе), что он выбрасывает, в сущности всю эту ситуацию, — где он как будто бы охотно принял деньги, машину, богатство. Панический жест.

Расстающееся принятие не выбирает одно в пику другому, например жест панического выбрасывания (этот мусор из окна дорогой машины ведь выбрасывается по сути так же, как с обреченного тонущего корабля бросают закупоренную бутылку с письмом в воду, только здесь письмо жеста закупорено для самого бросающего), много предопределяющий в судьбе машины и водителя, выбирается предпочитается машине и богатству: «с миром… смешай — Всё во мне, и я во всём!.. —».

Но само это настроение, встречи–расставания, еще только как пружина для мгновения, о котором говорилось. Без встречи–расставания, расставания–встречи с нашей брошеностью, в ужасе, тоске, нет настоящего решения; без решимости нет мгновения. Не так поэтому, что присутствие само устраивает себе мгновение своей решимостью забежать вперед, в смерть. Мы всегда брошены так как мы брошены; всегда мы можем встретиться с брошеностью: эта встреча всегда самое трудное и последнее, чего мы достигаем. Самое простое это запутаться в разнице между страхом и ужасом, они противоположны. Самое простое это принять не нашу брошеность, а просто то что с нами случилось и привыкнуть «примириться» с обстоятельствами. Как это может быть, что принятие брошености это непринятие «условий» и «обстоятельств»? Даже после всего что наговорено это еще звучит как парадокс, кто‑то скажет: надо это бросить, тут не разберешься. Тут самое трудное и главное; чем бежать от этого места к политической борьбе за добро против зла или к спасению мира, лучше поверить что по–настоящему трудно здесь. Как отличить равнодушие, которое всё подряд принимает, Gleichgültigkeit, от ровности души, Sleichmut. Их надо жестко разделять, рассекать, scharf zu trennen (с. 345). Такой узкий проход к мгновению. Мгновение это взгляд, впервые не условный, а очищенный встречей–расставанием, на то же, на что мы смотрели до сих пор.

Но по–другому. Что‑то происходит, если перейти на язык Витгенштейна, со сменой аспекта.

Есть ли другой путь, выйти к «мгновению ока», взгляду не обреченному на блуждание (мгновение схватывает всё неподвижным не в смысле умершим, остановившимся, а в смысле достаточно, уже не нужно выслеживать изменения, просвеченность есть уже и там), чем через ту последнюю и не–обходимую возможность небытия. Нет. Всем разделом о времени и мгновении, последнем в книги «Бытие и время», управляет вопрос, поставленный в начале второй части этой книги, о целости. Другой целости кроме как той встречи, где безусловное небытие, выступание в него нашего присутствия, дает встретить всё бытие, нет — другую целость можно по–разному конструировать усилиями ума, но на опыте ее знать не дано.

Встреча–расставание это не–обходимая возможность, она будет. Она будет так, что она уже есть сейчас. В этом факте ничего не меняется, если мы решаемся на то, что всё равно будет, уже сейчас. Только так, через решимость, готовится мгновение — «мгновение ока». Оно приходит стало быть из будущего. Но только оно, только ему, мгновению ока, открывается настоящее настоящее и настоящее прошлое. Прошлое дожидается своей поры; пора прошлому приходит из того что будет. Без этого блуждание по бесконечному прошлому и неуловимому настоящему не кончится. Нам кажется что история уже была в те тысячелетия, о которых у нас есть книги; что нам это кажется, ясно уже по тому, что мы не решаемся называть историей те сотни тысячелетий, о которых у нас нет ни книг ни черепков. История, если о ней вообще имеет смысл говорить, получает этот смысл из тайного источника (с. 386), из конечности временности, или, мы скажем, из того что время это всегда пора. — И между прочим чтό надо чтобы стала история, скажем чтобы окружающая нас природа стала историей? Достаточно мгновения, мгновения ока на «вот», — на такую фактичность так брошеную такого присутствия. Этим мгновением ока питается история, и тогда создаются пирамиды, такие постройки, или современные дворцы, постройки техники.

История в этом своем тайном существе совпадает с судьбой; и если бы у Хайдеггера был в распоряжении русский язык, он мог бы назвать историю протяженным настоящим. Сколько времени длится «мгновение ока». Сколько времени длится обеспечивающая его решимость. Сколько времени длится опыт ужаса, тютчевской тоски. Мы ошибемся, если скажем что мгновение ока длится мгновение ока? Нет конечно. Но оно, однажды разомкнув «просвет» экзистенции, сразу смыкается, не дожидаясь их, когда они возникнут, с другими «мгновениями ока», предполагая их, извлекая–повторяя в силу своего мгновения, восстанавливая все мгновения.

Понимая время как пустое пространство, которое сегодня открывается для одних, завтра для других занятий, я никогда не смогу решить, мне будет казаться то одно то другое, решающий мой сегодняшний, или завтрашний, успех или неуспех; тем более что он зависит от случая (с. 410), от обстоятельств. Наверное, успех зависит еще от усилия; усилие зависит от времени, я вижу как успех и вообще приходит к тем, кто долго работал и долго ждал, и не ослаблял усилия. Я вижу, что и я должен потратить всё свое время, и то будет мало. Я тогда говорю: «у меня нет времени». Времени нет, и от этого я еще больше его теряю. — Посреди этой спешки и патологической нехватки времени у современного человечества (я когда‑то заметил, что времени стало не хватать между Данте и Петраркой, между Средневековьем и Новым временем, Данте как будто бы всё успевает) на самом деле всегда есть время для той решимости, которая решается заглянуть в глаза одной исключительной, не–обходимой возможности, которая уже есть и которая уже сейчас изымает меня из размазанности по вещам мира, в расставании–встрече с ними. Так что когда времени уже нет совсем никак и ни для чего, как бы еще не больше становится времени для этого Vorlaufen, забегания вперед. У решимости есть своя временность, «мгновения ока». Экзистенция в таком времени имеет «постоянно» свое время для того, что ситуация от нее требует.