Лекции

Еще требует осмысления, а уже сейчас как будто бы обещает понять, почему мир человека это не то же самое что окружающая природная среда; потому что у человека другая среда, не физическая, а язык; не та что у животного. Вот это новое определение языка, которое нам померещилось, «язык среда», говорит как будто бы, что в отличие от животного, для которого знаки его языка это знаки того что случается в данной части мира (курица снесла яйцо, курица увидела голодную кошку, — а голодная одичавшая кошка страшна), а для человека его среда — язык, и именно как сообщение, в смысле вести, в смысле вести откуда‑то очень издалека, в смысле message, в смысле миссии. Сообщение не о расположении окружающих вещей, а сообщение о чем‑то целом, которое никак нельзя вычитать из расположения окружающих вещей. Сообщение которое он слышит для того чтобы нести его в свое окружение, а не вычитывает из того что вокруг него. В другой связи, об этой радикальной разнице между так называемыми языками животных и языком человека мы говорим вот как: что животные обитают в природном окружении, а человек присутствует в мире. А до сих пор мы же говорили что в среде, и эта среда язык, что же получается? Опять неожиданно, новая догадка; новое равенство — язык как среда человека есть мир. И опять это не дефиниция — было бы слишком хорошо чтобы мы так вот легко получали вдруг дефиниции — а вопрос.

Так же как скорее вопрос чем ответ хайдеггеровское равенство: язык есть дом бытия. В каком смысле? Но раз уж этот вопрос нам напросился, — язык есть среда, язык есть мир, — мы не должны от него сразу же отмахиваться, а может быть к нему еще каким‑то другим путем вернемся. Во всяком случае жалеть, что мы провалились сквозь язык и оказались вместо понятности в неопределенности, не нужно; мы провалились не в пустоту. Сомнения и неопределенность не пустота.

Слово «мысль», вот в этом определении, да и в старом определении «язык средство общения», и в новом не определении а загадке «язык среда, язык мир», вроде бы не участвует. Мысль предполагается однако, ну например в понятии «сообщения»; поскольку сообщение должно же иметь смысл. И между прочим, мысль заложена в понятии мира, потому что мир имеет исключительное отношение к человеку. У животного мира нету. Причем мир имеет отношение к человеку не в его биологии, мир это не то место, где человек выживает — он выживает в окружающей среде; а мир имеет отношение к человеку в его биографии — там где человек поступает, там где человек ищет свое место и находит свое место. Он находит свое место в мире, а не скажем в географическом пространстве. Причем для этого человек должен вести себя именно как человек, т. е. вести себя осмысленным образом, как разумное существо. Поэтому мир имеет отношение к смыслу. Что же, сразу спросим, может быть мир это миф, как намекает в разных местах Алексей Федорович Лосев? Мир это миф в смысле картины мироздания — человек строит себе мировоззрение и в нем живет? Предположим так. Тогда предположительная дефиниция наша, «язык среда и язык мир», означает, что человек в своем человеческом отношении к миру весь опутан своим языком, тем мифом, который он создает? А может быть всё‑таки не очерчен? А в каком смысле тогда вообще здесь нужно понимать язык?

Может быть всё‑таки не как русский или английский, а как какой‑то всечеловеческий язык; а что это такое — всечеловеческий язык? Вот тематика, на которую буквально наталкивается, чтобы сломать ноги или ломать голову, каждый человек, когда вот говорит, произносит такие слова: язык, мысль, мир. Язык и мысль; мысль и язык; язык, мысль и мир. Это тема, на которую время от времени пишутся книги и за которую снова и снова берутся люди в промежуточной области между философией и языкознанием.

В начале нового научного языкознания, двухсотлетнего, Вильгельм фон Гумбольдт (1767 год — 1835 год) в своем главном и последнем произведении «О различии строя человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества» дает определение языка, от которого отталкивается — в обоих смыслах, одновременно и зависит и пытается уйти — вся последующая лингвистика, наука о языке. В параграфе 14–ом этого большого и малоупорядоченного трактата, где Гумбольдт то как философ отдается интуициям бытийности языка, то вдруг входит в подробнейшие частности разных языков мира, американских, полинезийских, и вот этот переход как качание маятника много раз повторяется в этом большом произведении, вот в параграфе 14–ом стоит это знаменитое определение: «Die Sprache ist das bildende Organ des Gedanken». Русский перевод. В русском переводе благоговение перед именем Гумбольдта заметно по пышной велеречивости. Вообще стоит обратить внимание на то что, я уже говорил, на русском языке, в русском языке очень легко в любой теме перейти на что‑то вроде стихов в прозе, и уже потом трудно бывает от речитатива вернуться к сути дела. Причем вот эта пышность слога ничуть не исключает непродуманности, а как раз наоборот. Перевод дается такой: «Язык есть орган, образующий мысль».

Язык есть орган, образующий мысль, и мы сразу же обратили бы внимание на какую‑то неладность этого перевода и сказали, что тут что‑то не так, но беда в том что мы привыкли к тому что в переводах на русский язык, особенно философских переводах, всё равно бывает много неувязок. И мы как бы перестали от этого страдать, мы перестали обращать внимание на то что в философском переводном тексте часто бывают несообразности. Нам кажется что так вроде бы и должно быть. А вот не должно. В самом деле, «язык есть орган [«язык есть орган», то есть инструмент, орудие], образующий мысль [то есть в ходе работы этого инструмента, или орудия, возникает каким‑то образом мысль]». Спрашивается — а кто работает этим инструментом, или что работает этим инструментом? Если мысль еще только образуется, «язык есть орган, образующий мысль», то, можно думать, работает не она, не мысль, или по крайней мере не только мысль, а что тогда работает? Что, сам язык какими‑то своими словами и способами сочетания слов диктует нам нашу мысль? Так что это нам только кажется, что будто бы мыслим мы, а на самом деле мы нечаянно принимаем смыслы, которые нашептывает нам язык? Прямо скажем: это суеверие, это вера в колдовство нашего собственного языка. Такого суеверия не могло быть у человека как Гумбольдт, который прошел философскую школу. Такого просто быть не может.

Переводчик или вообще не думал, когда писал «язык есть орган, образующий мысль», или думал не то что сказал. Возможно, он придавал для себя вот как‑то лично, ведя счеты с самим собой, слову «образующий» смысл «оформления и расчленения неоформленной массы», «образующий» не в смысле «создающий», а в смысле «придающий форму». А всё равно остается неясным, чей орган язык, оформляющий мысль. Предположим, мысль уже и ждет…, но всё‑таки — кто действует? Рано или поздно придется оставить этот русский перевод в покое и обратиться к собственным словам Гумбольдта. Как и вообще, увы, от работы с переводами никогда добра не будет. У Гумбольдта сказано: Organ ges Gedanken, орудие мысли. Мысль имеет орудие. Это орудие мысли язык, речь, слово. То есть совсем наоборот чем в русском переводе. Не над мыслью работает язык, а мысль пользуется языком–орудием. Язык это орудие мысли. Похоже на то, что мы раньше отвергли — что язык есть средство, общения. Язык орудие мысли, язык средство общения — похоже. Орудие при чем‑то. Гумбольдт говорит «орудие мысли», но всё равно — нечто вроде средства. Как будто бы. Но у Гумбольдта сказано сложнее, не «Organ des Gedanken“, а «das bildende Organ des Gedanken“. То есть «язык у мысли образующий орган», в смысле образотворческий, формирующий, обрáживающий. И что же он ображивает? Во–первых мир.

Мысль имеет дело с миром, язык стоит где‑то посредине, по Гумбольдту, между мыслью и миром и служит мысли органом придания облика миру. Но, во–вторых, имея дело с миром, мысль образуется и сама. Язык, по Гумбольдту, оказывает постоянное обратное воздействие на мысль. То есть выходит что язык, образуя мир, образует тем самым и саму мысль. Мысль работает своим орудием–языком — орудием образования мира — и попутно образует этим же орудием сама себя. А разве так бывает, чтобы действующее начало, обладатель органа своего действия, само себя подтягивало, дорабатывало, образовывало собственным органом? Вот так у Гумбольдта. И как раз тогда мысль смогла иметь орган…, раз она смогла иметь орган, значит она уже как‑то образована, а чем? Где концы и начала, как их уловить? Как она смогла иметь орган, если она еще не образована этим органом, которым она себя же образует? Если она еще не образована, она не могла иметь частей, она должна была быть чем‑то целым. Как этот орган смог заранее образоваться у нее, если он же только и образует ее; через образование мира, но всё равно, если он только и придает строение ей же самой, выстраивает — то есть выстраивает и мир, и вместе с миром саму мысль, ведь пока нет образа мира, нет и образа мысли. Если мысль еще только собиралась иметь орган, который будет сообразовывать ее с миром, то как у нее уже имелся язык?