Лекции

Мы концов и начал здесь не найдем, из этого круга не видно выхода. Что раньше, что позже?

Из этого круга не выходит и сам Гумбольдт. Он постоянно колеблется между двумя крайностями, между двумя полюсами; и когда подходит вплотную у одному из этих двух полюсов, он от него отшатывается к другому, и от другого точно так же. Как только язык ему предстает, начинает казаться всего лишь средством, всего лишь орудием мысли, он сразу же спешит это перечеркнуть: нет, это орудие исключительное, это такое орудие, которое самым прямым и глубоким образом действует на мысль, делает ее собственно мыслью. Но как только он подходит к другому полюсу и язык начинает ему казаться силой, которая определяет мысль, диктует ей, какою мысль должна быть, Гумбольдт сразу спешит добавить, что нет, чистая мысль в конечном счете свободна от любых воздействий, и тем более уж конечно от воздействия омертвелых языковых форм. Совершенно свободна. И она верна своей стихии, безусловно свободной стихии духа. В этих колебаниях Гумбольдт не останавливается, вот его мысль можно измерить вот этими двумя противоположными полюсами; есть и то и другое, и от того и другого он отталкивается. Он как бы загадывает загадку неразрывной связи мысли и слова и не разгадывает ее. Die Sprache ist das bildende Organ des Gedanken, «язык есть образующий орган мысли», т. е. орган, которым мысль образует, но так что он же образует и саму мысль. Это парадоксальный тезис, согласитесь.

И в нем есть бездна, в которую Гумбольдт постоянно заглядывает и которую не может просветлить.

И не так, что у кого‑то другого разгадка этой загадки есть. Дело в том, что Гумбольдт говорит о мысли и языке, думает о них вот в терминах этой полярности, этой полярной противоположности, когда то мысль оказывается абсолютно свободной, не зависимой ни от каких языковых форм, то оказывается, что мысль не может образоваться без языка. Он говорит и думает об этом, но захвачен он похоже другим, всё‑таки. На самом деле ни язык, ни мысль для Гумбольдта не самое первое, еще не вся глубина. Именно потому что язык у него бесконечно глубок, он указывает на какую‑то еще большую глубину. Я сейчас плохо сказал, но может быть я смогу сейчас как‑то уточнить. Язык для него это откровение, Offenbarung, обнаружение духовной силы человечества, или просто духовной силы, потому что духовная сила у Гумбольдта не ограничена человечеством, она самостоятельна, она действует как бы поверх своих воплощений в человечестве. Язык это откровение, Offenbarung, духовной силы. Очень глубокое откровение, глубже которого нет, и всё‑таки, духовная сила раньше, Geisterkraft, духовная сила как вулкан выбрасывает из себя в своих извержениях, в своих наиболее подлинных проявлениях в истории человечества, выбрасывает из себя и то и другое, и слово и мысль, как бы слово–мысль, мысль в ее органе–языке. Слово и мысль равносильны. И всё‑таки вулкан, вот той духовной силы, в своем бурлении недостижим.

Духовная сила, Geisterkraft, раньше слова и мысли, поэтому мысль–язык заглянуть в нее не может. Духовная сила такая какая она есть. Ее ни постичь, ни до конца разведать невозможно. Поэтому Гумбольдт в принципе не может сказать, то что говорила традиция на протяжении тысячелетий, что в начале было слово, вот этого Гумбольдт сказать не может. В начале, говорит он, «jene geistige Kraft, die sich in ihrem Wesen nicht ganz durchdringen… läßt“, «в начале та духовная сила, которая в своем существе вполне проникнуть в себя не позволяет». Я скажу сейчас очень произвольную такую параллель, но с Гумбольдтом тут происходит примерно то же, что с Фаустом, когда Фауст берется за перевод Нового Завета. Он берется за перевод Нового Завета и читает первые стихи Евангелия от Иоанна: ***** Вот тут написано: В начале было слово. ***** Вот запинка, говорит он, кто же мне поможет? Я слово не могу так высоко ценить, надо перевести как‑то по–другому. *****, если я по–настоящему озарен духом, Geschrieben stet in Anfang vag der? in. Интересно, в начале он сказал Geschrieben stet in Anfang van das Wort, «написано «В начале было слово»», подумав, он говорит: «Написано: «В начале был смысл»». То есть одно и то же греческое слово λόγος, ** ἀρχή **** λόγος, «в начале было слово, в начале был логос», он переводит сначала как «слово», а потом передумывает и переводит как «смысл», «в начале был смысл».

На этом не останавливается. Bedinke *************** Нет, говорит он, обдумай всё‑таки эту первую строку, чтобы твое перо не было слишком скороспелым. ************** А в самом ли деле это смысл всё делает и всё создает? Нет, должно было бы быть написано: В начале была сила. Вот Geisterkraft, духовная сила у Гумбольдта, это пока еще как бы классический идеализм. Но Kraft, сила, это слово у которого огромная будущность в XIX и XX веке. Это ключ к будущим редукциям, всё более крутым, дростическим редукциям действительности к какой‑то первооснове, к подлинному источнику, к подлинной энергии, к подлинному силовому так сказать началу всей действительности. И вот Гумбольдт, пока еще казалось бы принадлежащий традиции, именно потому, что он говорит, что та первая сила, от которой происходит всё, она непостижима, что она таится в глубине, что она развертывается в мысли, в языке, он делает незаметно вот какую вещь: он выставляет язык за дверь. И это мало замечаемая оборотная сторона его философии языка, оборотная сторона его казалось бы невероятно высокого понимания языка. А лучше бы он не возвеличивал так язык. Язык не оказался бы тогда выведен из подлинной реальности, из тайны, не был бы обособлен, не был бы опредмечен, не был бы так выставлен на вид, так превращен в обнаружение. Он остался бы в укромной неприметности, как он был всегда, до века современной лингвистики.

Язык у Гумбольдта нуждается в возвышении как раз потому, что еще раньше того, как бы ненароком, исподволь, язык выведен за пределы того, что только и может быть у Гумбольдта названо настоящим хозяином всего. Настоящий хозяин это неименуемая, непостижимая, неприступная сила. Гумбольдт только и говорит об уникальной значимости языка для мысли, настаивает, что мысль неотделима от языка… — а почему он так настаивает? Настаивает, что слова никоим образом не просто этикетки, наклеиваемые на вещи… — с кем он спорит? Значит, уже что‑то в нем сказало, что возможно, что язык таков? Уже поздно говорить, что язык не этикетка. Решающее уже совершилось. И гумбольдтовское возвеличение языка это безнадежная попытка задним числом поправить непоправимое. В самом настойчивом связывании языка с мыслью, где Гумбольдт спорит с самим собой, язык уже выделен в особую область, а после этого уже можно как угодно оценить и оценивать его, как угодно высоко. Гумбольдт отошел от традиции, говорившей что вначале было слово, так он сказать уже не может, он уже выделяет слово как обособленную часть, обособленную область для работы с ним как с объектом. Он задает основу для будущей проработки языка, научной лингвистики.

И вот сразу же после Гумбольдта, как в общем и после Гегеля, вообще после построений немецкого классического идеализма, вся эта метафизика была сразу же решительно отброшена; как лишнее. Что такое дух? что такое духовная индивидуальность? что такое мысль? Позитивной науке это было уже неясно, — как с этим работать, как с этим оперировать? Но вот установка на глубину, на углубление, на разыскивание какой‑то основы, которая в недрах, в истоках языка, она осталась, и стала главным ходом всей лингвистики, а шире сказать — в общем‑то и всей науки. С разных сторон, с разных подходов к языку, — после того как Гумбольдт выдал язык для изучения как нечто обособленное, как предмет, — к языку стали прилагать инструменты анализа. За языком что‑то кроется, надо только узнать — что? Вместо духа, — Гумбольдт говорил что в глубине языка стоит Geistkraft, сила духа, — вместо духа язык привязали причинной связью к чему‑то более понятному и осязаемому, к тому что можно фиксировать, на опыте установить… — к психологии, стали видеть за языком психологические процессы. Скажем, человек много раз видит курицу, разные куры по сходству внешнего облика ассоциируются у него в единый образ. Этот образ в свою очередь ассоциируется с голосом курицы. Так возникает слово, «курица». Это этап психологизма.