Лекции

Язык ускользнул, но попробуем не впадать в панику. Может быть так и должно было быть, ведь язык всё равно не сводится только к словам и к подбору слов. Он раньше того предполагает выбор: говорить вообще или не говорить. Выбор между молчанием и словом это тоже язык; и этот выбор между молчанием и словом он раньше чем выбор между словом и словом. Неуместное слово хуже чем нескáзанное. Нужно постоянно помнить об этом спутнике слова, о молчании. Человеческий язык в отличие от языков животных можно определить как речь, которой могло не быть. Птица не может не петь в мае, а человек может и не говорить. Человеческой речью оказывается только то, чего могло не быть. Человеческий язык невозможен без основы молчания, и можно сказать что текст (текст это ткань, ткань речи) состоит из основы молчания и утка слова. Молчание вносит разрыв между значением и применением слова. В каждом сказанном слове, кроме значения слова, его quid, есть и его quia, то что оно есть, то что оно сказано, а его могло не быть. И из‑за основы молчания наш язык нельзя назвать просто изображением того что есть. Из‑за того, что в него вплетено молчание, язык не сводится к пересчету данности. Дар слова не сводится к тому что одним удается удачно подобрать слова к вещам, а другим не удается.

Эта схема, более точного или менее точного изображения, годится для машины, для компьютера, и компьютер не сравняется с человеком вовсе не потому, что компьютер не успеет так быстро сделать так много операций — он успеет еще быстрее сделать еще больше операций — а потому что человеческая речь не самописец, и люди не датчики в отличие от машины. Человеческая речь это не включение описания, после перерыва описания, а человеческая речь переплетена с молчанием всегда. Человек выбирает, что сказать и чего не говорить, не одноразово, а в каждой фразе, в каждом слове; причем так рано выбирает, что этот выбор для него самого едва заметен; точно так же как человек не знает как он ходит, раз уж он научился ходить — он не может описать как он это делает. Если что‑то не говорится, это вовсе не значит что человек не видит чего‑то, — вот не видит, не понимает и не говорит. Как раз наоборот! Кто молчит, тот возможно как раз видит вещи, о которых другой говорит; но видит так, что эти вещи отняли у него дар речи. Дети молчат чаще как раз тогда когда их спрашивают о том, что они уже очень хорошо знают. «Покажи, а где мама!» Ребенок молчит. Вот таким молчанием ребенок часто сбивает с толку взрослых. С очень раннего возраста дети сознательно идут на риск показаться неразвитыми, лишь бы не поступиться выбором между речью и молчанием.

Трагедия человека в школе в том, что за ребенком не признают права на молчание и хотят включать и выключать его, как описательную речь. *** и речью принадлежит к первой и последней свободе человека, и проходит насквозь через весь язык, и позволяет называть язык отражением окружения в буквальном смысле слова.

Язык отражение. Окружение, как оно теснит нас, не может, благодаря тому что язык его отражает, никогда вполне подчинить нас себе. Язык его отражает в смысле не подпускает его к нам. Наш язык, отражая окружение, ставит неодолимую преграду окружению, оно не может к нам подступиться. И после этого, и благодаря этому, язык только и становится средой человеческого обитания, миром. Между теснящим нас окружением и миром стоит преградой, непреодолимой, отражая, язык. В природе сплошное проговаривание, без отражения, потому что без выбора между молчанием и речью.

Но вот это якобы определение (человеческая речь есть то чего могло не быть и текст это ткань из основы–молчания и утка–слова) это конечно тоже не дефиниция языка, это только эвристика, подступы и догадки. Мы собственно увязаем в попытке определить язык. Неясного становится всё больше. Но не нужно опять‑таки жалеть о том, что мы потеряли мнимую определенность. Она ведь всё равно мало что нам давала. Будем довольны тем, что нам удается не уйти от вопросов. Что в основе языка молчание, что основа языка молчание — это еще нам не дает определения языка, но уже показывает одну несомненную вещь: что отношение слова к вещам это не описание, не срисовывание. Т. е. именование вовсе не заключается в более или менее удачном подборе имени. Именование начинается сначала выбором между молчанием и словом, т. е. выбором: именовать ли вообще или оставить без имени. А потом еще выбором меры между называнием и умолчанием. Вот пример, который первый пришел в голову, а их можно было бы назвать/привести много. «Министерство обороны» это способ именования между называнием и умолчанием. Мы и называем это учреждение, и молчим о нем одновременно. Молчим в этом названии, Министерство обороны, о том, что на самом‑то деле в нем занимаются далеко не только обороной. Или вот учебный такой, хрестоматийный пример: «медведь». Это способ и назвать зверя, страшного и загадочного, и умолчать о нем.

Вот он медведь, он не хозяин леса, он поедатель меда. Язык до верху переполнен именами, в которых мы полуназываем, полумолчим. И свирепо оберегаем право на умолчание, и сами как следует не понимаем, почему нам так жизненно важно не называть вещи своими именами. Один такой совсем новый пример привел на лекции 7 сентября Вяч. Вс. Иванов. Вещам в языке соответствуют вовсе не только описания; и даже то, как и что говорят, всегда зависит от того, о чем молчат и как именно молчат. Выбору между более или менее точным именованием — а этот выбор сам по себе труден, трудно подыскать точное слово — не только предшествует, но и постоянно сопутствует еще гораздо более трудный выбор: между поступком говорения и поступком умолчания. Вот тот главный выбор опережающим и поэтому всегда неуловимым образом определяет каждую часть речи.

Первое, главное и всего менее понимаемое — всего менее понимаемое в каждом сообщении — это появление сообщения именно здесь и теперь. Ведь то что оно есть, а могло бы не быть, это тоже знак, но только такой для которого других знаков уже нет; он синонимов себе уже не имеет. Знак, который не имеет синонимов. Мой выбор сказать здесь и сейчас то, что я сказал, и не сказать то что я не сказал, исключается из сделанного мной, или кем угодно, сообщения, исключается самим актом сообщения: акт сообщения это продолжения выбора. Люди слышат, что человек говорит, но что он говорит — это тоже знак; его истолковать гораздо труднее чем то что он говорит, так же трудно как молчание.

В том письме, которое входит под номером 7 в число платоновских Писем, по крайней мере они дошли под именем Платона, названа причина, по которой всякое сказанное слово в принципе ущербно. Эта причина та что истина равна только самой себе, и ничему другому равна быть не может, с. 342b. Поскольку истина как она есть это оно сама и ничто другое, к ней нельзя подобрать ничего другого, равного ей. Т. е. слово, пусть даже так называемое внутреннее слово мысли, становится другим от истины, как раз потому, что хочет быть тем же самым, другим тем же самым что она. Т. е. Платон говорит, истину нельзя вынуть из нее самой, нельзя выставить наружу.

А с другой стороны, по поводу этого места у Платона можно сказать вот что: если истину нельзя вынуть из нее наружу, если она не может выйти из себя самой в слово, и остаться, выйдя в слово, самой собой… или, если сказать не так категорично, сказать намного осторожнее, с чем уже всякий согласится: что истина уж в любом случае может и не войти в слово человека, вовсе не обязательно чтобы истина присутствовала в слове человека, то с другой стороны отсутствовать ведь она может тоже только в слове человека. Вещи и животные не умеют быть неистинными сами по себе, помимо употребления которое из них делает человек. Только один человек из всех существ рискует тем, что в его слове истина будет отсутствовать. Вот такой риск грозит только человеку. За каким‑нибудь воробьем всегда есть своя неизменная правда; неизменная. Вот правда, которую воробей если хотите сам собой непосредственно означает. Он начинает быть неправдой и ничего не означать только вот скажем когда он влетел в комнату и говорят: «Это признак чьей‑то близкой смерти», а другие говорят: «Нет, это не правда, это всего лишь примета». Вот только тогда птичка становится двусмысленной. Сама по себе она значит то, что она значит. Она представляет сама себя и в этом смысле всегда истинна.