Леонтьев К.

Леонтьев К.

Письмо студенту

Письмо это писано было к одному молодому человеку, студенту Московского Университета, в ответ на его просьбу разрешить некоторые его религиозные сомнения. Помимо своей автобиографической ценности, письмо это представляет большой интерес особенно для молодежи, нередко волнуемой теми же религиозными вопросами. Важно и то, что содержание письма было известно Оптинскому старцу о. Амвросию и им одобрено. Печатается оно все без пропусков. Прот. И Фудель.

В. И. О. С. и Св. Д. А.

1. „Да (говорите Вы) я в глубине души отношусь к Церкви не только с наружною почтительностью, а со страхом и трепетом, но не так, как повелевает нам закон".

О, этого я не думаю; думаю, что главные основания Ваши правильны, и что те недостатки Ваши, о которых Вы дальше упоминаете, происходят или от неопытности духовной или принадлежат к тому, что зовется „искушениями". От искушений же и Святые не изъяты. И без них ни вера сама не утверждается, ни навык к нравственным подвигам (о Христе) не приобретается. (Я прибавил „о Христе" нарочно, чтобы обозначить, что нравственность самочинная, как у честных атеистов и т. п. ни малейшей цены для загробного спасения не имеет; она может быть для житейских сношений очень удобна и приятна, но освящения она не имеет, она хороший белый хлеб, а не вынутая просвира).

Вы говорите: „В Бога я верю, но вера моя какая то неровная. Иногда я молюсь с наслаждением: иногда только по привычке отчитываю молитвы".

И прекрасно делаете, что по привычке их читаете. Этот труд, это понуждение, это изволение первичное, этот навык более в нашей воле, чем то наслаждение, которым Вы довольны.Это один из главных пунктов современных ошибок и недоумения. Мы все нынче ищем сразу сильного чувства, трогательного ощущения, искренности и т.д. (Фудель в своей брошюре с особым удовольствием свидетельствует об этой искренности) [1]. Это большая ошибка. Не только ровную молитву приобрести невозможно; но и ровная вера едва ли кому-нибудь доступна, разве великим подвижникам. (И за то, что у них вера всегда ровна, я не ручаюсь; свидетельств святоотеческих на это не помню).

Помните Евангельское: „Верую, Господи, помоги моему неверию". Можно считать себя верующим и даже правильно в основаниях верующим; но нельзя никогда считать себя достаточно верующим. Св. отцы оставили нам примеры этому: многие из них, принимая охотно всякие обвинения в грехах страстей (напр.: ты блудник, ты гордый, ты сребролюбивый и т.д.), соглашались с обвинителем и говорили: это правда. (И говорили это искренно, ибо тонким и долгим вниманием к своим психологическим процессам узнали на опыте, до чего и они, подвижники, внутренне „удобопреклонны" и до чего и в них есть зародыши всех пороков, которые при невнимании могли бы разрастись сильно). Но когда им говорили: ты еретик, эти Отцы Церкви отвечали решительно: "нет, я не еретик!" Они сознавали, что вера ума, так сказать, (или, по-нынешнему, „убеждения") у них была правильная, претендовали только на качественную правоту своей веры: а, конечно, не на количественную и постоянно высочайшую интенсивность ее. Первое есть только обязанность исповедания, второе было бы духовной гордостью. Поэтому не смущайтесь и Вы через меру ни сухостью молитвы Вашей, ни даже временными колебаниями сердечной веры. Храните крепко только ту веру ума, о которой и выше я говорил, а что касается до сердечных порывов при молитве, то она сама будет приходить как утешение, поддержка и награда от Бога. О! как мне все это знакомо! И я даже завидую Вам (т. е.

дружески, любовью, завидую, радуюсь за Вас), завидую, что Вас все эти вопросы волнуют в 20 с чем-то лет, а не в 40, как случилось со мною. Сила молитвы даже и самой сухой удивительна. В 85-м году я, живя летом один и больной в Мазилове, познакомился там с известным Пругавиным (я его считаю нигилистом, настоящим, твердым и жестоким, но выжидающим, сдержанным и осторожным). Меня он очень интересовал; а он, с своей стороны, был ко мне с виду довольно внимателен. Говорили мы и о религии. Он мне сказал между прочим, что один монах советовал ему молиться, чтобы приобрести веру. Пругавин удивлялся, „как это можно молиться Тому, в Кого не веруешь". (Впрочем, для исторической точности замечу, что он поостерегся выразиться (при цензоре, вероятно) так резко, как выразился я: он не сказал „Тому в Кого", — а просто молиться без веры... Это все-таки цензурнее). А монах был прав.

Знаю это по опыту. В конце 60-х годов (под 40 лет), я был уже исторически подготовлен (если можно так выразиться про отдельное лицо) к восприятию учения Церкви; я очень желал уже и тогда уверовать снова, как верил в детстве, с простотою сердца и живостью. (Простота ума не нужна; простота сердечного отношения необходима). Я любил веру православную, но у меня не было страха Божия; или лучше сказать— тень этого страха только изредка посещала меня на минуту. Мне не доставало тогда сильного горя; не было и тени смирения, я верил в себя. Я был тогда гораздо счастливее (за 30 лет, в Турции), чем в юности и потому я был крайне самодоволен. С 69 года внезапно начался перелом; ударь следовал за ударом. Я впервые ясно почувствовал над собою какую то высшую десницу и захотел этой деснице подчиниться и в ней найти опору от жесточайшей внутренней бури: я искал только формы общения с Богом. Естественнее всего было подчиниться в православной форме. Я поехал на Афон, чтобы попытаться стать настоящим православным; чтобы меня строгие монахи научили веровать.

Я согласен был им подчиниться умом и волей (и этому много помогала и косвенно содействовала одна уже вовсе не личная, не сердечная вещь, а объективная, или философская, этому решению, этой охоте подчиниться учению Церкви много содействовало глубокое и давнее отвращение мое к современным прозаическим формам прогресса, к равенству прав, к изобретениям, машинам, сообщениям этим, к какому то вообще „штатскому" и практическому будто бы мировоззрению и т.п.).

Этот ужас был в одно то же время и духовный и телесный; одновременно и ужас грех и ужас смерти. А до этой минуты я ни того, ни другого сильно не чувствовал. Черта заветная была пройдена. Я стал бояться Бога и Церкви (как Его выражения). С течением времени физический страх опять прошел, духовный же остался и все вырастал.

Было время (именно от 71-го до 73-го года на Афоне и в Царьграде), когда я очень горячо и усердно молился о прощении грехов и об отдыхе на земле; но о спасении души, о загробной жизни просто и думать не хотел. Моя молитва и моя вера были тогда с этой стороны какими-то „ветхозаветными". Отец Иероним, великий Афонский старец и наставник мой, как нельзя проще посоветовал мне повторять только каждый день: „Господи, пошли мне веру в загробную жизнь и утверди ее в сердце моем". И послал Бог и утвердил. А я твердил это чаще сухо, невнимательно, формально (как нынче любят говорить, забывая, что эта форма-то и есть выражение основной идеи — покорности, послушания Церкви и т.п.). Сильно чувствовать всякий раз при молитве невозможно; это не зависит от нас. Взять книжку, прочесть, принудить себя, когда и не хочется; понудить себя при этом к большей сосредоточенности мысли — это все мы можем.

„Не нам, не нам, а Имени Твоему".От этого легок переход и ко второму Вашему сомнению.2. Священник, о котором вы говорите, дурной человек; вы это знаете, и вас его плохая нравственность смущает при принятии таинств. Не смущайтесь; это смущение есть действие демонических начал. Я сказал - „не смущайтесь"... Я выразился не точно. Смущаетесь вы невольно. Трудно не смущаться при виде служителя алтаря Божия, который ведет себя неприлично. Преодолеть в себе это чувство вполне невозможно, да пожалуй что и не всегда нужно. В этой досаде кроется и доброе чувство — уважения к его сану, к мистическому освящению его особы. (Просфира дурно испечена, но частица все-таки из нее вынута). Досадовать можно (не злобствуя; а лишь скорбя); но не надо давать себе волю смущаться. Аскетические писатели различают в деле греховной борьбы несколько степеней: 1. Прилог; 2. Сосложение и т.д. до настоящей страсти. Первый, прилог, не от нас; он от диавола; человеку набожному встречается молодая женщина; он обратил внимание на ее красоту (прилог). Начинает он думать, с услаждением останавливается на этом, мечтает — это сосложение. Незнающему — простительно, знающий должен сделать усилие ума и воли, молитвой или другим занятием отогнать прилог этой мысли и т.д. Тогда он прав (хотя все-таки и не безгрешен). (Как это у Пушкина: