Страница 2 из 2
Напрасно я стремлюсь к сионским высотам
Грех тяжкий гонится за мною по пятам" и т.д.
Твердо не помню).
То, что я сказал о женщинах (о блуде), приложимо и к гневному движению, и к зависти, и к корысти и ко всем грехам. Прилог, сосложение... и наконец страсть в полном развитии. Приложимо оно и к вашим чувствам. У Вас невольное движение досады на неприличного священника (я говорю неприличного, потому что не знаю какие у него слабости: Вы не пишете; предполагаю у русского священника пьянство и какое-нибудь грубое, слишком уже откровенное (до цинизма искреннее) корыстолюбие). Умственный суд Ваш справедлив; нельзя обманываться, он нехорошо ведет себя; Вы судите без злорадства, Вы готовы простить ему это (вы, положим, никогда не забываете правила: „Возлюби ближнего твоего, но возненавидь грехи его"); вы только скорбите; пока это, все еще не беда. Но вот вдруг у Вас является мысль, что у него и Таинство совершиться не может. Вопрос о личной и переменчивой нравственности священника Вы совсем некстати вдруг переносите в область догматической, основной, не подлежащей изменению мистики. Это уже прилог. Эта мысль прилог. Оставьте ее без внимания, отгоните ее как докучную муху, скажите себе: какой вздор. Боже, помоги моему маловерию. И муха отлетит. Сосложения не произошло. Остановитесь на этой мысли, Вы смутились и само Св. Причащение приняли не совсем чисто и спокойно. Но все-таки лучше принять, чем сказать себе: „Ах, я - недостоин, я не могу причаститься" и уйти.
Мы всегда более или менее недостойны. Если считать, что мы всегда одинаково недостойны; то это смирение будет на границе отчаяния. Средний путь, здравый тот, что мы всегда недостойны, но в неравной степени. Было бы нелепо воображать, что степень вашего недостоинства при подобном минутном смущении так же велико, как недостоинство другого человека, который, может быть, рядом с вами причащается вовсе без веры во 1-х, а потому что того требуют какие-нибудь его практические дела (служба, брак, угода сильному и т.д.) и вдобавок причащается, не говевши, не готовясь, не постясь даже и ни дня, а после ночи, проведенной с любовницей.
Вы обязаны знать при этом, что во всецелости жизни своей этот, в данную минуту преступный человек, быть может, больше вашего угоден Богу; но в этом частном случай он, конечно, недостойнее Вас.
Не знаю, хорошо ли я объясняю, но я передаю Вам то, чем руковожусь в жизни сам. Так меня учили и древние аскетические писатели и духовные старцы нашего времени.
Насчет „белого духовенства", а иногда и монахов, я Вам скажу, что эти чувства ваши как нельзя более мне знакомы по опыту. И после 17 лет моего близкого обращения с монахами (и православным учением вообще) не могу освободиться от досады на грубость чувств и манер во многих духовных лицах наших. Но виноваты не эти люди, или бедные, или вовсе неблаговоспитанные, виновато дворянство русское.
Что же никто из нас нейдет в монахи? Что же все собираются только в священники? Я не говорю в сельские непременно, не надо возлагать на себя „бремена неудобоносимые", а хоть в Соборные Протопопы и то хорошо. Один, другой, третий и т.д. Это отразилось бы и на многих низших.
Молодые люди все хотят сразу наивысшего подвига и к тому же вольного. А надо вспомнить две крайности: существующее монашество, в котором зависимость от воли других тяжелая, и нигилистов. Отчего нигилисты тверды в достижении своих преступных целей. Оттого, что они жестоко друг от друга зависят и боятся друг друга.
И „человечество" и отдельный человек вообще вовсе не так высоки нравственно, как хотят их сделать иные идеалисты. Они могут стать получше и похуже; но нельзя в идеале отказываться ни для себя, ни для других от грубых основ психологических — тонкого страха перед сильнейшими, самолюбия, вещественных нужд и т.д. Величайшие христиане подвижники жестокими усилиями над собою вырабатывали в себе большею частью в поздние годы приблизительную только свободу от всего этого. Они проходили прежде строгое послушание другим.
Пусть-ка дворяне и вообще люди молодые прежде вот на этом поприще испытают себя, на поприще христианского само-спасения, само-исправления, само-подчинения даже и плохому духовенству. А потом уж народ учить... Благородны мысли Фуделя, напр., и книжка его очень симпатична [2]. Но содержит ли он сам посты? Слушается ли Церкви? Если нет, и если он при этом покоен совестью, то Боже избави нас от таких народных учителей. Пусть лучше народ грамоты не знает вовсе, чем видеть такие примеры в учителе. А притворяться только для народа — куда ж тогда мы денем ту искренность, которой они (юноши) так гордятся.
Рачинский постится; Катков и Аксаков постились. Вл. Соловьев постится, и я пощусь, иногда по крайней слабости рыбу ем; а уж мяса и молока постом есть не стану. Едва теперь ноги таскаю, а уж не оскоромлюсь (разве в дороге, да и то не Великим Постом); а многие считающие себя православными ведь в Страстную даже не могут без мяса продышать.
Уж не внешность ли это одна?
Нет, не внешность одна, а душевный и телесный подвиг. Душевный в том, что я насильно, но с радостью исполняю предписание Соборов. Телесный, конечно, в том, что постное редко кто любить, и многие от него (в начале особенно) отвыкши, даже болеют. Какая же тут внешность? Внешность от внутреннего побуждения любви к исполнению заповедей Церкви. „Вера без дел мертва". Но дела не в одной милостыни, как многие думают и в любви к ближнему. Она и в любви к Богу. Земное же, доступное нам, выражение любви к Богу есть любовь к Его заповедям. Бог, Христос, Св. Отеческая Церковь. Кто любит Высшего, тот Ему повинуется и противу вкусов своих. Повинуюсь Святоотеческому учению, повинуюсь Христу; повинуюсь Христу, повинуюсь Богу.
Ясно, надо поститься, надо читать и насильно и сухо молитвы, надо говеть и т.д.
Немощи нашего невоспитанного духовенства не должны нас надолго смущать.
Мы сами „воспитанные" виноваты, что не хотим и не умеем облечь в Церковные формы наше более тонкое содержание. Нельзя пороки сословия переносить на то учение, которому это бедное и грубое сословие, как умеет по мере сил своих, служить. Врач (человек высшего, общественного воспитания) исцели себя сам.
К. Леонтьев.
Писано по благословению Оптинского Старца
о. Амвросия. Март 1888 г. Оптина Пустынь.
Пишите иногда, не забывайте.
А Фуделев верно рассердился на мой „формализм",— что не хочет войти со мной в „общение". Напрасно; мне его брошюрка нравится, как молодой зеленый березник; строиться из него еще нельзя, а для хорошей метлы, сметать нигилизм очень годится, Suum cuique. Пойдет прямо - и на постройку будет хорош.
Примечания:
[1] Но дело не в самой искренности, а в ее направлении. И Желябов был, вероятно, искренний в своей вере человек, коли на виселицу пошел.
[2] Книжка, о которой неоднократно в этом письме упоминает К.Леонтьев, был мой первый труд, только что появившийся в печати: „Письма о современной молодежи и направлениях общественной мысли".
Сообщил протоиерей Иосиф Фудель.
Богословский вестник. С. Посад. Февраль, 1914 г.