Лето Господне

Часть 1

Часть 1

Сегодня непарный день, все парильщики свободны. Да хоть бы и гостей мыли, извинились бы для такого раза, Сергей Иваныч, хозяин, выздоровел, приехал в бани. Так и сказал Горкин, только нас из пролетки подхватили. И все молодцы в один голос закричали:– Радость-то нам какая! Мы с вас, Сергей Ваныч, остатнюю болезнь, какая ни есть, скатим! Болезнь в подполье, а вам здоровье!..– Знаю, какие вы молодцы, спасибо. Ну, скачивайте болезнь, валяйте! – весело говорит отец, взбегая по стерому порожку у “тридцатки”, а я за ним.Как сказал он “валяйте”, так у меня и заликовало сердце: “здоров папашенька, прежний совсем, веселый!” Когда он рад чему, всегда скажет и головой мотнет – “валяйте”!“Тридцатка” самая дорогая баня, 30 копеек, и ходят в нее только богатые гости, чистые; а хочет кто пустить пыль в глаза – “плевать нам три гривенника!” – грязно коль одет, приказчик у сборки ни за что не пропустит, а то чистые гости обижаться могут. Да и жулик проскочить может, в карманах прогуляться, за каждым не углядишь: хорошие гости все известны, пригляда такого нет, как в дворянских, за гривенник, или в простых, за пятак.“Тридцатка” невелика. По стенам пузатые диваны с мягкими спинками, накрыты чистыми простынями: вылеживаться гостям, простывать. Отца чуть не под руки ведут молодцы, усаживают, любуются. И меня тоже парадно принимают, называют – “молодой хозяин”.

И Горкина ублажают, – все его уважают-любят. Когда я бываю в банях, всегда любуюсь на расписанные стены: лебеди по зеленой воде плывут, а на бережку белые каменные беседки на столбиках, охотник уток стреляет, и веселая свадьба, “боярская”... – весело так расписано, как в театрах.Народу набилось – полна “тридцатка”. Все глядят на отца и на меня, мне даже стыдно. Горкин доволен, что ребята так великатно себя оказывают. Говорит мне, что этого за денежки не купишь, душой любят. И отец рад ребятам. Привык к народу, три недели не видал, соскучился. Без путя не балует, под горячую руку и крепким словцом ожгет, да тут же а отойдет, никогда не забудет, если кого сгоряча обидел: как уезжать, тут же и выкликнет, весело так в глаза посмотрит, скажет: “ну, кто старое помянет...” И всегда пятиалтынный-двугривенный нашарит в жилеточном кармашке, – “валяй”! – скажет, – “только не валяйся”.– Доправляться, ребята, приехал к вам... да, правду сказать, и соскучился. Всегда окачку любил, а теперь добрый человек присоветовал... видали, чай, у меня героя-то вашего, Майорова, “севастопольца”! Вот-вот, самый он, на деревяшке. Я и до него примечал; как прилив к голове, всегда со студеной окачки легчало мне.Все говорят: “да как же-с!.. первое средствие, как вы привышныи”.

Советуют, кто постарше, сперва в холодной помыться, без веничка-без пару, облегчиться-перегодить, а там – тазиков двадцать-тридцать, невысоких-легких, голову-то и подхолодит, кровь слободней-ровней пойдет, банька-то ей дорожку пооткроет.В замыленные окошки с воли стучат чего-то. А это банщицы-сторожыхи – хозяина просят поглядеть. А им говорят: “опосля окачки увидите, пошутит с вами”. Мы слышим заглушенные бабьи голоса:– “Здоровьица вам, Сергей-Ваныч!..” – “Банька, Господь даст, все посмоет!”... – “Слышите меня, Сергей-Ваныч? я это, Анисья!” – “Здравствуйте, голубчик Сергей-Ваныч... я это, Анна Иванна, Аннушка!..” – “И я тут, Сергей-Ваныч... Поля-то, слышите голосок-то мой?.. Поля-горластая! все, бывало, вы меня так... соскучнилась я по вас!” – “Как разрядилась-то, соколу-то показаться – покрасоваться... на Пасху чисто!..” – “Да, ведь, праздник... вот я и расфранчилась, глазки повеселить!..”Все подают голоски. Я признаю по голоскам Анисыо-балагуриху, и всегда скромную, тихую Анну Ивановну – Аннушку, которую все зовут – пригожей; и глазастую, бойкую Полю, – “с огоньком”, – сказал как-то отец, которая, бывало, меня мыла, маленький был когда, и мне было ее стыдно.

Признаю и Анисью-синеглазку, у которой в деревне красавица дочка Таня, ровесница мне; и старшую сторожиху Катерину Платоновну, чернявую, по прозванию “Галка”; я ее так прозвал, и все стали так называть, а она и не обижалась, – черненькая! И хрипучую Полугариху, которая в Старый Ирусалим ходила, и толстуху Домну Панферовну. Все собрались под окнами “тридцатки”, все хотят поглядеть “на сокола нашего”, все рады, “сороки-стрекотухи”, – Горкин их так зовет. Все хотят пошутить с отцом, “хоть в отдушинку покричать”. Отец велит открыть форточку и кричит:– По строгому хозяину соскучились?..А оттуда, все разом:– Уж и стро-гой!.. – и весело смеются. – С Полькой-то во как стро-ги!.. То-то она и разрядилась, для строгости!.. По плетке вашей плачет, проплакала все глазки!.. Подай голосок, Полюшка... чего молчишь?..– Спасибо, бабочки, за ласку вашу, за молитвы!.. – кричит отец, – молебен, слыхал, служили?.. После бани увидимся, а то, поди, народ сбегается, не пожар ли!..Кричат-смеются звонкие бабьи голоса. Ребята говорят: и взаправду, народ сбегается, спрашивают – “чего случилось? день непарный, а чисто базар у бань?”. Им говорят: хозяин выправился, окачиваться живой водой приехал. В форточку слышно, как голоса кричат:– “Дай ему Бог здоровья!..” – “Слышь, Сергей-Ваныч... есть за тебя молитвенники, живи должей!..”Отец машет к форточке, говорит шутливо:– Народу что взгомошили...

как бы и впрямь пожарные не прикатили!Говорят, довольные:– Такая, значит, слава про вас... и по Замоскворечью, и по всей Москве... вот и бежит народ.Приходит цирюльник Сай-Саич. Его еще зовут – “кан-то-нист”, Почему так зовут – никто не знает. Он не весь православный, а только “выкрест”. Отец его был “николаевский солдат”. Он очень смешной, хромой, лысый и маленький. Хорошо знает по болезням, не хуже фершала. И стрижет, и бреет, и банки-пиявки ставит, и кровь пускает, и всякие пластыри изготовляет. Не говорит, а зюзюкает. Зовут его за глаза зюзюкой, – а то он сердится. В женских банях Домна Панферовна знаменита, а у нас Сай-Саич. Но Домна Панферовна больше знаменита. Только ее зовут, как надо какой-то “горшок накинуть”, если с животом тяжело случится, особенно на маслянице, с блинов: она как-то умеет “живот поправить”.Сай-Саич заворачивает отца в чистую простынку, густо намыливает ему щеки и начинает брить.– Нисево-с, виздоровлите-с... мы вас в самого молодого зениха сделаем зараз. И цего зе ви Сай-Саица не скликали, ссетинку такую запустили!..Я смотрю и боюсь, как бы отец не велел, по прошлому году, обрить мне голову, – мальчишки все дразнили – “скли-зкой! скли-зкой!..." Отец все к лету голову себе брил, а мне заодно: “чтобы одному не скучно было”. Хорошо – не вспомнил, “чтобы не скучно было”; теперь мы и без того веселые.Самый обед, а не расходятся.

Отец велит лишним идти обедать, а оставленным для окачки говорит:– Понятно, не дело это, ребята, – несрочное время выбрал, – да вышло так. Ну, опосля слаже поедите.– Да помилте-с, Сергей Иваныч, как беда! Вы бы здоровы были, а с вами и мы всегда сыты будем!..Все – самые отборные, на все руки: и публику с гор катают, и стаканчики в иллюминацию заправляют, коли спешка, и погреба набивают, и чего только не заставь, – все кипит. Тут и Антон Кудрявый, и Петра-Глухой, и лихой скатывать на коньках с гор Сергей, и верткий Рязанец, и Левон-Умный. Раздевается и молодец “тридцатки”, здоровяк Макар, который мне ноготки подстригает ножничками, и я дивлюсь, как он умеет не сделать больно, с такими большими пальцами. Даже “старший”, который стоит за сборкой, высокий, черный, угрюмый всегда Акимыч, просит дозволить тазик-другой скатить. Горкин говорит:– Легкая у те рука, Акимыч. Летом ногу мне выправил – студеной обливал, – прямо меня восставил! Опрокинь тазок-другой на хозяина с молитвой.Акимыч – особенный, “молчальник”. Говорят, – на Афон собирается, внучку только в деревне замуж выдаст. У него в “тридцатке” всегда лампадка теплится перед образом в розовом веночке: на ложе покоится св. праведная Анна, а подле нее, в каменной колыбельке, – белая куколка-младенчик: “Рождество Богородицы”.

Он всегда на ногах, за сборкой, получает за баню выручку, а одним глазом читает толстую книгу – “Добро-то-любие”. Горкин его очень почитает за “духовную премудрость”. После баньки они вместе пьют чай с кувшинным изюмом, – и меня угощают, – и беседуют о монастырях и старцах. Про Акимыча говорят, будто он по ночам сапоги тачает и продает в лавку, а выручку за них – раздает. Был он раньше богач, держал в деревне трактир, да беда случилась: сгорел трактир, и сын-помощник заживо сгорел. Он и пошел в люди, и так смирился, что не узнать Акимыча.В горячую, где каменка и полок, – мы всегда с Горкиным там паримся, – Акимыч не советует: кровь в голову ударит. Отговаривает и Горкин. А отцу хотелось сперва попариться. Он послушался стариков, сказал: “что делать, слушаться надо стариков”.Положили нам молодцы на лавки тростниковые свежие “дорожки”, а потом кипятком ошпарили. И принялись показывать мастерство. Взбили в медных тазах такую пену воздушную-духовитую, даже из таза выпирало, будто безе-пирожное. И начали протирать руками с горячей пеной, по всем-то суставчикам-косточкам проходить. До того ласково-приятно, сердце даже заходится, хочется постонать-поохать, очень снутри щекотно, будто все разымается, все суставы... – и хочется подремать, уснуть. Надо это умеючи, не каждый может, даже вреда наделает. Отец стал поохивать постанывать, – так приятно! И Горкин, – стонал прямо:– О-ох...