Лето Господне

и чего это, дошлые, со мной исделали... всего-то-всего разняли, о-ох... фу-у... во-от... спа-асибочки, милые... о-ох... во всем телесе поет... о-ох... не-е, бу-дя... грех ублажаться так... о-ох... фу-у...А все не подымается, все Левой его ублажает. А меня Сергей-катальщик ублажает. А отца двое самых отменных ублажают, – Антон Кудрявый и ловкач Рязанец. А потом нас особенными мочалками протирали, с горячей пеной. И совсем телу нечувствительно, только горячим пышит, и слышно, как пузырики шепчутся на теле, – покалывает чуть-чуть щекотно. Таких мочалок в лавках и не найдешь: их банщицы наши, отменные мастерицы, щиплют из липовой мочалы, называется у них – “пух липовый”. Такая вот мочалка – с большое гнездо воронье, а в ней и весу-то не слыхать, когда сухая.Когда у бань толпился народ, кто-то из молодцов сказал:– Живой водой, приехал окачиваться Сергей Иваныч.Запомнилось это мне. Я с нетерпением ждал, что такое – живая вода. Знал сказку про “мертвую” и “живую” воду. И тут так будет?.. чу-до?..Вымыли нас, и отец велел готовить тазы, одной студеной, теплой не разбавлять. Молодцы стали говорить – да можно ли? сразу, словно, студеной не годится: хоть она и не зимняя-ледяная, а в земле по трубам бежит, да земля еще не обогрелась. Пробуют из-под крана – чуть разве потеплее зимней. А отец – “валяйте цельной!”. Но тут Горкин с Акимычем вступились: не годится так.

Горкин пальцем даже на отца погрозился, как на меня, не слушаюсь когда. Стали старики говорить; исподволь сперва) надо, тазиков десять середней вылить, а там посвежей... а потом уж живой водой, во здравие, Господи благослови. Не забудь студеного “удару”, а то может и ушибить. Отец поморщился:– Ну, будь по-вашему, покорюсь. Валяйте!..Горкин и Акимыч крестятся. И все молодцы за ними. Священное будто начинается, а не простая баня. Спрашиваю шепотком Горкина, почему сейчас будет – живая вода? Он тоже, шепотком:– Она папашеньке живот подаст... жись, здоровьице.А почему?.. моленая, да?.. со Крестом, да?..Понятно, моленая. Вишь – крестятся все, во здравие. Потому и крестят водой моленой, она жись подает.Отец спрашивает:– Вы, неразлучники... шепчетесь там чего, как тараканы?..Стыдно мне сказать, а Горкин сказал:– Да вот, любопыствует, что за живая вода. Давеча в народе был разговор... водой, мол живой Сергей Иваныч скачиваться приехали. Я и поясняю, от Писания: сам Господь-Христос исповедал: “Аз есмь Вода Живая!” Молевая, мол, вода – живая вода, Господня, оживит. В Писании-Апостоле так: “банкою водною-воглагольною”.Отцу понравилось, перекрестился он. И всем понравилось. Акимыч тоже от Писания сказал: купель, мол, банька, и из тазов скати – одинако, будто купель; ежели с молитвой и верой приступают – будет, как от Купели Силоамской.

А я знал про купель, из “Священной Истории”.И стали тазы готовить.Акимыч велит – легонько окачивать, не шибко высоко, в голову чтобы не шарахнуло. А отец – “сразу валяй, ребята!”. Я и вспомнил, как и доктор Клин велел, чтобы слегка и невысоко. И сказал, осмелел. А отец смеется:– Ты еще, поросенок... у-чишь!Но тут Горкин с Акимычем вступились:– Вон и доктор тоже говорил! Послушайтесь, Сергей Иваныч, тут не баня теперь, а Господи благослови. Живая вода поливается на главу болящую... уж покоритесь.– Нечего, видно, делать... – говорит отец, – скачивайте, ребята, как наши праведники велят.И я в праведники попал. И стали тихо окачивать. Сперва обливали молодцы, приговаривая:– Ну-ка басловясь... болесь в подполье, а вам здоровье! Вода скатится – болесь свалится! Вода хлещет – телу легчит!.. – и еще много приговорок.

Часть 2

Часть 2

Потом Горкин с Акимычем. А как принять таз – крестились и шептали. Горкину до головы не дотянуться, – скамеечку ему приладили. И ни смеху, ни... как раньше бывало при окачке, а все словно священное делают. И отец не кричит – “живей, валяйте!” – а крестится, за плечиками ежит, как студеная подошла. Тазов тридцать, пожалуй, вылили. Обернули шершавой простыней и понесли в раздевалку, на пузатый диван. Вытерли насухо, подложили под голова чистую подушку и отошли к сторонке. Меня, слава Богу, не скачивали студеной, – тепленькой-майской окатили и тоже в простынку завернули. И стало легко-легко. И отцу легко стало: свежая голова совсем. Сказал молодцам:– Вот, спасибо, ребята, удружили. Так хорошо-легко, будто и не болел. Утром вдруг полегчало, а теперь – будто совсем я прежний.А ему все: “на доброе здоровье, дал бы Господь!”Подремали чуть, – всегда банька сморит немножко. Нежусь себе и поглядываю на расписанные стены. Лебеди на пруду, а то по Волге баржи плывут с кулями и голубями. Отец так велел нашему Василь-Сергеичу, однорукому маляру-самоучке. Все отец напевал – “Вот барка с хлебом пребольшая, кули и голуби на ней...”. Гляжу на стены и слышу, – будто и он про картинки думает:– Ежели, Бог даст, все ладно будет... вот что хочу сделать...– К Преподобному пешочком... – говорит Горкин.– Это первым делом. А я вот про что... Картинки эти мы замажем.

А на место их Василь-Сергеич постарается... а то всамделишного живописца попрошу. Петра Алексеича Крымова, кума... он учитель рисования, бо-льшой мастер. Так вот думаю... Пусть из Писания напишет, гостям в назидание Силоамскую Купель, как Ангел силу дает воде, и болящие исцеляются. И еще... вот про живую воду говорили! Это из Евангелия, как Христос беседует с Самарянкой: “Аз есмь Вода Живая”. Ну, как, праведники?Горкин с Акимычем говорят, что лучше и придумать нельзя. Хорошо бы еще “Крещение Руси” написать, как в древние времена благоверный князь св. Владимир в реке русский народ крестил.– Верно! и это пустим, только с преосвященным посоветоваться надо, благословит ли...– Да, ведь, образа-то в банях полагаются! – говорит Акимыч, а Горкин подакивает бородкой. – Для души польза, и от пустого какого слова воздержатся. И будто притча: грязь с тела смываешь? ну, так по-мни: как же надо скверну душевную смывать!Всем понравилось, и стали просить:– Обязательно прикажите, Сергей Иваныч, так расписать. И будет про наши бани великая слава, во всю Москву!А тут, вдруг, Василь-Василич заявился. С делами-то запоздал к обеду. Приехал домой – и узнал: лучше совсем отцу, в бани даже окачиваться поехал. Очень жалел, что без него все было, не поспел. А на радостях, что хозяину полегчало, по дороге хватил маленько, – стреляет глазом.

Отец приметил и говорит совсем ласково:– Маленько намок, Косой?.И не распекал. А Василь-Василич, с радости, так и кипит, душу оказывает:– Глядите, Сергей-Ваныч... ду-шу мою!.. ну, что мы без вас?! кто направит?!. Голову потерял, не спал-не ел... все из рук валится! А теперь... давайте мне делов, сгорю!..Отец мигнул Акимычу – зельтерской ему, прохладиться. А нам ланинской-апельсинной, а Горкину черносмородинной. А ребятам – красенькую, за старанье. Так-то благодарили! И Акимыча не забыл: пятишну ему пожаловал. Велел молодцам обедать, и колбаски жареной на закуску, вдоволь, и к колбаске – как полагается. Всех обласкал.Ланинской прохладились, отошли. Помог нам Макар одеться. Вызвали Сай-Саича. Он старые обвязки отнял, свежими повязал, не хуже Клина. Никакой боли не было, все подсохло.Выходим к пролетке, домой ехать, а тут бабы нас дожидаются. И такой-то гам подняли, будто стая гусей слетелась. Все такие нарядные, парадные, в новых ситцах; все-то лица белые-румяные, и такие-то стрекотухи... – разве от них уедешь! Со всеми отец пошутил, каждой ласковое словечко подарил.А уж они-то ему!..– “Опять веселый, соколик наш!” – “Дай, Господи, долго жить, здраву быть!”... – “А мы-то как горевали, столько не видамши... чего не передумали!”... – “А вы и опять с нами, опять веселый, и мы веселые!..”– Знаю, от души вы, милые... спасибо, бабочки!..

– говорит отец и велит старшей, Катерине Платоновне-“Галке”, выдать из выручки красную за всю “артель сорочью”: “будете веселей песни петь”.И опять крик поднялся, каждая норовит перекричать:– “Вишневочки сладкой за ваше здоровьице выкушаем!” – “Не угощенье нам, а ласка дорога!..” – “Сергей-Ваныч, меня, Полю, послушайте!.. Да не голосите, бабы, дайте словечко досказать!.. Как увидали вас, ясные глазки... солнышком будто осветило!...”.А это Поля, самая-то красотка. Так и хочет в глаза вскочить. Отец любуется на нее, – такая-то яркая она вся, красивая! – и шутит:– Ты сама солнышко... ишь ты, какая золотая... разрядилась, как канарейка!..– А как же ей не рядиться... кто приехал-то! об вас только и разговору... – смеются бабы, а Поля им:– А чего мне язык завязывать! Хочу – и говорю про Сергей-Ваныча моего... про хорошего человека да не говорить!.. Вольная я, Полечка, ничья на мне воличка!.. Захотела и разрядилась!..– “Платье-то как накрахмалила, вся шумит!..” – «Верно, что канарейка, Сергей-Ваныч... как хорошо сказали..."И правда: как золотая канарейка, Поля, смотреть приятно: солнечный такой ситчик, вся раскрахмалилась, вся шумит. Черненькая она, красивенькая, а в желтом еще красивей.– А глазки-то сла-бые еще... не вовсе еще здоровые...Это старая Полугариха сказала. А бабы на нее:– Мели еще... – сла-бые! И вовсе ясные...