Лето Господне

– “Что, устал?” – спрашивает он тихо. Я шепчу: “а Михал-Иванов доехал до двора?” Он берет меня за щеку... – “давно дома, спит уж... за свечкой-то гляди, не подожги... носом клюешь, мо-лельщик...” Слышу вдруг треск... – и вспыхнуло! – вспыхнули у меня вербешки. Ах, какой радостный-горьковатый запах, чудесный, вербный! и в этом запахе что-то такое светлое, такое... такое... – было сегодня утром, у нашей лужи, розовое-живое в вербе, в румяном, голубоватом небе... – вдруг осветило и погасло. Я пригибаю прутики к огоньку: вот затрещит, осветит, будет опять такое... Вспыхивает, трещит... синие змейки прыгают и дымят, и гаснут. Нет, не всегда бывает... неуловимо это, как тонкий сон.Ю. Л. Кутыриной

На святой

– Вот погоди, косатик, придет Святая, мы с тобой в Кремль поедем, покажу тебе все святыньки... и Гвоздь Господень, и все соборы наши издревнии, и Царя-Колокола покажу, и потрезвоним, поликуем тогда с тобой... – сколько раз обещался Горкин. – маленько подрастешь, тебе и понятней будет. Вот, на Святой и сходим.Я подрос, теперь уж не младенец, а отроча, поговел-исправился, как большие, и вот – Святая.Я просыпаюсь, радостный, меня ослепляет блеском, и в этом блеске – веселый звон. Сразу я не могу понять, отчего такой блеск и звон. Будто еще во сне – звонкие золотые яблочки, как в волшебном саду, из сказки. Открываю опять глаза – и вдруг вспоминаю: да это Пасха!.. яркое утро-солнце, пасхальный звон!.. Розовый накомодник, вышитый белыми цветами... – его только на Пасху стелят! – яркие розы на иконе... Пасха!.. – и меня заливает радостью. На столике у постели – пасхальные подарки. Серебряное портмоне-яичко на золотой цепочке, а внутри радостное-пунцовое, и светится золотой и серебрецо, – подарил мне вчера отец. Еще – большое сахарное яйцо, с золотыми большими буквами – Х. и В., а за стеклышком в золотом овале, за цветами бессмертника, над мохом, – радостная картинка Христова Воскресения. И еще – золотисто-хрустальное яичко, граненое все, чудесное! если в него смотреть, светится все, как в солнце, – веселое все, пасхальное. Смотрю через яичко, – ну, до чего чудесно!

Вижу окошечки, много солнц, много воздушных шариков, вместо одного, купленного на “Вербе”... множество веток тополя, много иконок и лампадок, комодиков, яичек, мелких, как зернышки, как драже. Отнимаю яичко, вижу: живая комната, красный шар, приклеившийся к потолку, на комоде пасхальные яички, все вчера нахристосовал на дворе у плотников, – зеленые, красные, луковые, лиловые... А вон – жестяная птичка, в золотисто-зеленых перышках, – “водяной соловей, самопоющий”; если дуть через воду в трубочку, он начинает чвокать и трепетать. Пасха!.. – будет еще шесть дней, и сейчас будем разговляться, как и вчера, будет кулич и пасха... и еще долго будем, каждое утро будем, еще шесть дней... и будет солнце, и звон-трезвон, особенно радостный, пасхальный, и красные яички, и запах пасхи... а сегодня поедем в Кремль, будем смотреть соборы, всякие святости.. и будет еще хорошее... Что же еще-то будет?..Еще на Страстной выставили рамы: и потому в комнатах так светло. За окнами перезвон веселый, ликует Пасха. Трезвонят у Казанской, у Ивана-Воина, дальше где-то... – тоненький какой звон. Теперь уж по всей Москве, всех пускают звонить на колокольни, такой обычай – в Пасху поликовать. Василь-Василич все вчера руки отмотал, звонивши, к вечеру заслабел, свалился. А что же еще, хорошее?..За окнами распустился тополь, особенный – духовой.

Остренькие его листочки еще не раскрутились, текут от клея, желтенькие еще, чуть в зелень; к носу приложишь – липнут. Если смотреть на солнце – совсем сквозные, как пленочки. Кажется мне, что это и есть масличная ветка, которую принес голубь праведному Ною, в “Священной Истории”, всемирный потоп когда. И Горкину тоже кажется: масличная она такая и пахнет священно, ладанцем. Прабабушка Устинья потому и велела под окнами посадить, для радости. Только отворишь окна, когда еще первые листочки, или после дождя особенно, прямо – от духу задохнешься, такая радость. А если облупишь зубами прутик – пахнет живым арбузом. Что же еще... хорошее?.. Да, музыканты придут сегодня, никогда еще не видал: какие-то “остатки”, от графа Мамонова, какие-то “крепостные музыканты”, в высоких шляпах с перышком сокольим, по старинной моде, – теперь уж не ходят так. На Рождестве были музыканты, но те простые, ко торые собирают на винцо; а эти – Царю известны, их поместили в богадельню, и они старенькие совсем, только на Пасху выползают, когда тепло. А играют такую музыку-старину, какой уж никто не помнит.В передней, рядом, заливается звонко канарейка, а скворца даже из столовой слышно, и соловья из залы. Всегда на Пасху птицы особенно ликуют, так устроено от Творца. Реполов у меня что-то не распевается, а торговец на “Вербе” побожился, что обязательно запоет на Пасху. Не подсунул ли самочку?

– трудно их разобрать. Вот придет Солодовкин-птичник и разберет, знает все качества.Я начинаю одеваться – и слышу крик – “держи его!.. лови!..”. Вскакиваю на подоконник. Бегут плотники в праздничных рубахах, и Василь-Василич с ними, кричит: “за сани укрылся, сукин кот!.. под навесом, сапожники видали... тащи его, робята!..” Мешает амбар, не видно. Жулика поймали?.. У амбара стоит в новенькой поддевке. Горкин, покачивает что-то головой, жалеет словно. Кричит ребятам: “полегши, рубаху ему порвете!... ну, провинился – покается...” – слышу я в форточку: – “а ты, Григорья, не упирайся... присудили – отчитывайся, такой по рядок... пострадай маленько”. Я узнаю голос Гришки: “да я повинюсь... да вода холодная-ледяная!..” Ничего я не понимаю, бегу во двор.А все уже у колодца. Василь-Василич ведра велит тащить, накачивать.. Гришка усмешливо косит глазом, как и всегда. Упрашивает:– Ну, покорюсь! только, братцы, немного, чур... дайте хоть спинжак скинуть да сапоги... к Пасхе только справил, изгадите.– Ишь какой!.. – кричат, – спинжак справил, а Бога обманул!..Нет, мы те так упарим! Я спрашиваю Горкина, что такое.– Дело такое, от старины. И прабабушка таких купала, как можно спущать! Скорняк напомнил, сказал робятам, а те и ради. Один он только не поговел, а нас обманул: отговелся я, говорит. А сам уходил со двора, отпускал его папашенька в церковь, поговеть, на шестой.

Ну, я, говорит отговемши... а мы его все поздравили – “телу во здравие, душе во спасение”... А мне сумнение: не вижу и не вижу его в церкви! А он, робята дознали, по полпивным говел! И в заутреню вчера не пошел, и в обедню не стоял, не похристосовался. Я Онтона посылал – смени Гришу, он у ворот дежурит, пусть обедню хоть постоит, нельзя от дому отлучаться в такую ночь, – в церкви все. Не пошел, спать пошел. Робята и возревновали, Василь-Василич их... – поучим его, робята! Ну, папашеньку подождем, как уж он рассудит.Гришка стоит босой, в розовой рубахе, в подштанниках. Ждут отца. Марьюшка кричит – «попался бычок на ве ревочку!». Никто его не любит, зубастый очень. А руки – золото. Отец два раза его прогонял и опять брал. Никто так не может начистить самовар или сапоги, – как жар горят. Но очень дерзкий на всякие слова и баб ругает. Маша высунулась в окно в сенях, кричит, тоже зубастая: “ай купаться хочете, Григорий Тимофеевич?” Гришка даже зубами скрипнул. Антипушка вышел из конюшни, пожалел: “тебя, Григорий, нечистый от Бога отводит... ты покайся, – может, и простят робята”. Гришка плаксиво говорит: “да я ж ка-юсь!.. пустите, ребята, ради Праздника!..” – “Нет, говорят, начали дело – кончим”. И Василь-Василич не желает прощать: “надо те постращать, всем в пример!” Приходит отец, говорит с Горкиным. – Правильно, ребята, ва-ляй его!..

Говорят: “у нас в деревне так-то, и у вас хорошо заведено... таких у нас в Клязьме-реке купали!” Отец велит: “дать ему ведра три!” А Гришка расхрабрился, кричит: “да хошь десяток! погода теплая, для Пасхи искупаюсь!” Все закричали – “а, гордый он, мало ему три!” Отец тоже загорячился: “мало – так прибавим! жарь ему, ребята, дюжинку!..” Раз, раз, раз!.. Ухнул Гришка, присел, а его сразу на ноги. Вылили дюжинку, отец велел в столярную тащить – сушиться, и стакан водки ему, согреться. Гришка вырвался, сам побежал в столярную. Пошли поглядеть, а он свистит, с гуся ему вода. Все дивятся, какой же самондравный! Говорят: “В колодце отговелся, будет помнить”. Горкин только рукой мах нул, – “отпетый!”. Пошел постыдить его. Приходит и говорит:– Покаялся он, ребята, – поплакал даже, дошло до совести... уж не корите.А мне пошептал: “папашенька полтинник ему пожаловал, простил”. И все простили. Одна только Маша не простила, что-то грязное ей сказал будто. Вышел Гришка перед обедом, в новую тройку вырядился, она ему и кричит, играет зубками: “с легким паром, Григорий Тимофеич, хорошо ли попарились?” Опять стали его тачать, а потом обошлись, простили. Вечерком повели в трактир, сделали мировую, водчонки-чайку попили.После обеда, на третий день, едем в Кремль с Горкиным, и Антипушка с нами увязался.