М.В. Васина

М.В. Васина

КАНТ И ВОСТОЧНАЯ

ПАТРИСТИКА

Конец XIX — начало XX века в русской философской мысли прошли под знаком И. Канта. В.С. Соловьев писал, что философия Канта является мостиком, через который должен пройти каждый, намеревающийся войти в храм современной философии.

Но вот остается только заметить, что русская мысль начала века, пройдя по мостику Канта, в храм собственно философии почему-то так и не попала. Кроме того, она считала своим долгом преодолеть тип философствования, родоначальником которого явился Кант. Если охарактеризовать общую настроенность ума этого периода, то лейтмотивом можно было бы назвать стремление отечественной мысли к всеохватывающему единству, точнее синтезу, «цельному познанию всем существом своим» полагаясь слишком на превосходство русской широты и сердца над отвлеченностью, сухостью, «формальностью» немецкого ума.

Русским мыслителям был в высшей степени чужд «субъективизм» Канта. «В общем и целом онтологическая православная «соборность» в том или ином гносеологическом одеянии противостояла рефлектирующему протестантскому «субъективизму». А вывод С.Булгакова о том, что для православного богословия философия Канта — один из вариантов христианской ереси, можно считать обобщающим выводом всего русского духовно-академического богословствования. Тем не менее С.С. Глаголев, профессор Московской Духовной Академии не только считал самого себя во многом обязанным Канту, но и полагал, что вся русская богословская и философская наука должна воздать долг благодарности великому немецкому мыслителю. И самое плохое, что она может сделать, по его мнению, это отказаться от дальнейшего развития его философских идей. Также П.Новгородцев считал, что Кант имеет «особенное значение для нашего времени», что его учение — одно из тех слов, которые имеют значение перед лицом смерти. Главное в нем — идея автономии личности: «вот где лежит настоящая сила Канта». Он раскрыл чудеса и тайны нашего духа и уничтожил призрачную власть над ним внешних факторов. Голос Б.М. Мелиоранского, магистра богословия Санкт-Петербургской Духовной Академии, профессора Санкт-Петербургского Университета звучит уже более определенно.

По убеждению богослова, критическая теория познания наперекор часто слышимому мнению сама по себе не только не исключается православным, но со многих точек зрения, составляет для него выгодную и давно предчувствованную философскую позицию. В какой мере точка зрения философии критицизма приемлема для православного воззрения Б.М. Мелиоранский выяснял в разных отделах своих лекций по истории догмата и предполагал все найденные им данные обработать и привести в стройное целое в своей диссертации, которую, к сожалению, так и не успел завершить. Тем не менее мысль была высказана и развивалась профессором на протяжении всей его короткой, оборвавшейся смертельной болезнью, жизни. И нам кажется, что стоит пристальнее рассмотреть или хотя бы попытаться это сделать с его позиции философию критицизма, так как она позволяет, на наш взгляд, определить, в чем заключается действительная сила философствования Канта для современной духовной ситуации.

Само содержание слова «критицизм» можно понимать как относящееся к кризису, что в переводе с греческого означает — суд, решительный исход. То есть это такое состояние, когда под вопрос ставится все прежнее. Именно так поступил Кант, назвав всю прежнюю (кроме скептицизма) философию догматической, в которой метафизика рассматривалась как знание истинной сущности вещей в мире, подвергающая исследованию трансцендентные предметы и нисколько не сомневающаяся в истинности познающего субъекта. Кант потребовал от разума, «чтобы он вновь взялся за самое трудное из своих занятий — самопознание и учредил бы суд, который бы подтвердил справедливые требования разума, а с другой стороны, был бы в состоянии устранить все неосновательные притязания — не путем приказания, а опираясь на вечные и неизменные законы самого разума.» То есть мыслить — значит судить. Кстати, преп. Максим Исповедник понимал философию, как все, что представляет собой истинную оценку (??????) сущего и сообразную с ней деятельность. С.Булгаков пишет, что «человек в известном смысле сам есть суждение и жизнь духа человеческого есть непрестанно развивающееся и осуществляющееся суждение: Я есмь нечто». Однако у русских мыслителей в основе суда лежит религиозная интуиция, которая превышает всякий человеческий опыт, — интуиция полноты божественного. Так у Е.Н.

Трубецкого: «Именно откровение Отца Небесного, которое сообщается человеческому духу непосредственно, и дает ему возможность судить о явлениях в мире». По мысли же Дионисия Ареопагита знание истинного только Святым дается непосредственно.

Антоний, митрополит Сурожский обратил внимание на то, что кризис на китайском языке означает «открывшаяся возможность». И действительно, только произведя суд, суждение мы можем говорить о возможном.

В каком-то роде вся философия Канта — это философия возможного. И «Критику чистого разума» он задумывал, чтобы обосновать именно возможность метафизического познания. Критический разум для Канта — это сфера чистых возможностей, сфера собственно философии. Наверное, главный кантовский вопрос может прозвучать так: «Каким должен быть философский дискурс, чтобы возможно было познание, то есть сознание «Я»?

Содержание слова «кризис» можно еще понимать как перелом, тяжелое переходное состояние, который влечет за собой перемену ума — метанойю. Что означает такой кризис для философии? Сегодня мы можем встретить, например, такую его трактовку. О.Е. Иванов в своей книге «Самосознание как основа метафизики» пишет, что «кризис метафизики есть прежде всего свидетельство о Сверхсущем, так как внутри истинно-сущего метафизика не способна прийти к решению своих собственных проблем. Метафизика сразу же, только появившись, начинает указывать на Сверхсущее. Вследствие значения кризиса метафизики как свидетельства, этот кризис никогда не должен преодолеваться, так как такое преодоление будет означать и преодоление одного из свидетельств Сверхсущего».

Однако С.Н. Булгаков в своей «Трагедии философии» отказывает метафизике в таком свидетельстве, вынося философии смертельный приговор, заявляя, что «вся история новейшей философии предстает в своем подлинном религиозном естестве, как христианская ересеология».

Совершенно верно, что «философия исходит и возвращается к религии и к догмату, и он, а не сама мысль определяет ее исход и проблему». Действительно, «религиозная тайна охраняется антиномией». И в таком случае «Критический антиномизм» в метафизике и гносеологии становится на место догматического рационализма». Мы согласны, что «критицизм состоит именно в выяснении строения разума и его основ не в целях развенчания разума, а в целях его укрепления». Но мы не согласны, что именно в свете этой критики история философии представляется как трагическая ересеология. Для Канта критический разум, как раз возвращает метафизику в пространство собственно философии. И здесь самое время вспомнить, а что же есть философия? Что значит для человека знание? Кант категоричен. Ум не должен посягать на предметы, знание которых ему принципиально недоступны. Почему принципиально? Да потому, утверждает Кант, что бытие трансценденции непостижимо через знание, иначе наша свобода была бы парализована. Чтобы позволить нам быть свободными, то есть осуществить свой выбор в любви, Богу надо быть сокрытым. При всех усилиях нашего разума нам позволено лишь предполагать его бытие. В противном случае поведение людей было бы уподоблено марионетке, которая поступает правильно, но жизни в себе не содержит. Так что же есть философия?

«Разрешение мысли», решающей наше бытие, или обладание капиталом философских «догм», запутывающих нас и уводящих от главных смыслов. Воспользуемся здесь статьей Ахутина А.В. «София и черт», где автор вводит нас в верно обозначенную перспективу ответа на поставленный вопрос. Что такое философия? Беседа души с самой собой (Платон), а стало быть и собеседование с любой другой душой, или «Законы», доктрина, запечатленная мудрость, «софия»? Если верно второе, то это делает философскую систему непроницаемой для другой. «Но если философская система есть орган философствования, если она рождается в неслучайном, конституированном для человеческого бытия как такового вопросе и остается сосредоточенной на нем» — то это есть начало сообщения, а не разделения. В этом вопрошании есть общее поле для взаимопонимания. «В этом экзистенциальном истоке философии, в радикальной озадаченности, в обращенности всем существом в существеннейший вопрос, разрешить который оказывается нужнее, чем жизнь сохранить» обнаруживается та настроенность ума, вне которой все сказанное философом перестает быть философией. И если ум и сама плоть наша не изменились в результате такой настроенности, все знания нам будут говорить о другом.