М.В. Васина

«Бог, — говорил Сократ в своей защитительной речи, — послал меня в этот город, чтобы я целый день, носясь повсюду, каждого из вас будил. И если вы, подобно людям, внезапно пробудившимся ото сна, прихлопните теперь меня как муху, тогда вы всю остальную вашу жизнь проведете в спячке». В.В. Бибихин пишет, что человек для Сократа чреват невидимым, он зачал и должен родить. В этих родах человек рождает собственное существо. Ему надо помочь родить прекрасное. Вся философия Сократа — своего рода акушерство, то есть она занята выявлением начал, которые есть, в том смысле, что могут и должны быть открыты; и это не только философские начала, а начала человеческой ситуации вообще. Но главное для нас, это открытие Сократа, что только он один умеет знать, что ничего не знает. Это его так поразило, что он увлек в это размышление других, чем заслужил репутацию развратителя молодых людей и поколебателя высших ценностей, которыми держится мудрое благополучие ответственных людей и те, в свою очередь, пришли к соответствующим выводам. Испытующая мысль всегда внушает беспокойство. Вот почему опасными и самым неприятным считаются вовсе не догмы философов, а сама философия — то назойливое вопрошание, нарушающее спокойную ясность сознания, сомнение в надежном знании. Человек изначально стремился познать Абсолютное, проникнуть в мысли самого Бога, не смущаясь парадоксальностью целей.

«Идея об Истине живет во мне, как огнь поядаяй», — писал П. Флоренский.

Но что мы может точно знать? «Из всех, чьи речи я ни слушал, ни один не достигает того, чтобы знать, что мудрое от всего отделено», — говорит Гераклит (фр.18). От всего, то есть от всего космоса. Оно (мудрое) совсем другое, оно ничто любому что. Мы можем видеть только его отсутствие среди всего. Это то, что не поняла античная мысль, и позволила себе назвать его «темным». Как приблизится к Логосу, который безусловно другой? Который ускользает »от познания из-за своей невероятности» (фр.86)? Разве что не знанием, но верой. «Если не надеешься, не отыщешь, на что надеешься: Оно неотыскиваемо и неприступно» (фр.18). Уже Логос Гераклита не имеет отношения к рационализации сущего. Он правит по способу молнии. «Пытаясь развернуть смыслы, содержащиеся в Логосе, который имеет их все сразу как мгновенная молния, мы напрасно надеемся приблизиться к нему». Неуловимым смыслом ведома всегда мысль. Смысл присутствует как отсутствующий и искомый. Гераклит, наверное, был первый, кто засомневался в человеческой мудрости, или точнее, критически к ней отнесся». «Многознание уму не научает ...». В Новое Время у Декарта появляется представление об онтологическом поле естественного света. «Естественный свет» или как он еще это называет — интуиция духа.

Под «естественным светом» Декарт предполагает существование таких ситуаций, когда в нас естественным образом действует какая-то сила и управляет нами, держит в состоянии истины. Именно к нему выводит процедура «cogito», высвобождая разум от самообмана. И в той радикальной форме, которую приобретает его сомнение, Декарт видит не только собственную форму мышления, но и экзистенциальную задачу, едва ли не исполнение евангельского завета: «Бди и бодрствуй, ибо Бог придет, как тать в ночи».

Ахутин в уже упомянутой статье замечает, что «может истина и существует в этом пламени, в глубинной экзистенциальной тревоге, в трудном бодрствовании изначального философского изумления, сомнения, вопрошания, — в том начале, в котором не только впервые начинается философия, но которым она постоянно держится и возрождается?» Может быть это абсолютное сомнение и есть единственно необходимое условие возможной метафизики, то есть условие возможного присутствия самого ее «предмета» — абсолютного? Более того, именно в предельном напряжении бодрствующего сомнения касаемся мы того, что метафизично. Ставя под сомнения догматическую метафизику, не ее устранял Кант, как хотелось думать многим, но, своего рода, метафизический идол разума, который возникает там, где метафизический горизонт закрывается, где абсолютное дается, где оно так или иначе встраивается в бытие.

По сути, вся философия Канта — борьба с идолопоклонством разума. Избавляясь от идолов, он высвобождает собственное пространство «мета». И если метафизические «предметы», действительно, некоторым образом нельзя знать, то необходимо уяснить природу этого «нельзя».

Итак, перед нами выстраиваются две философские системы, точнее, два различных отношения к «софии». С одной стороны, это — Логос Гераклита, знание о незнании Сократа, бодрствование Декарта в радикальном сомнении, критический суд разума с самим собой. С другой стороны — это органическая система высшего знания, традиционная метафизика, развертывающаяся как монументальная разумная система, как бы обладающая раскрываемой в ней «софией». Такая метафизика надежно знает как раз и навсегда встроиться в бытие само по себе и уже только быть — определенно и несомненно. На такую метафизику ориентирована излюбленная русскими мыслителями метафизика всеединства.

Здесь субъект не отсечен от бытия, не отражает и не создает его, а активность его означает лишь момент самораскрытия и самооформления вселенского бытия. Бердяев заявлял со всей определенностью, что «рационализм есть болезнь и расстройство», противопоставляя «рационалистическому помрачению» Канта философию здорового мистического духа, нисколько не сомневающегося в том, что мышление и бытие одно и тоже. Место единства апперцепции в такой системе заступает внутреннее вне времени пространства соотношение всех существ со всеединым сущим. Не подвергаемое ни малейшему сомнению в своей оправданности стремление схватить сущее в своей абсолютной подлинности заставляет русских мыслителей вводить особую способность интуитивного постижения субстанционального существования. Вот как пишет В. Соловьев о познаваемости абсолюта: «Поскольку я признаю за предметом своего познания безусловное существование, не считаю его только состоянием моего сознания, а существующим в себе, поскольку я познаю в том предмете безусловно сущее... Но будучи единым истинно-сущим, то есть субстанцией всего, оно есть первоначальная субстанция и нас самих, и таким образом она может и должна быть нам дана не только в своих многообразно отраженных проявлениях, образующих нам предметный мир, но и внутри нас самих, как наша собственная основа, непосредственно нами воспринимаемая».

При таком положении вещей человек уже не верует, но с наивысшей степенью достоверности знает. Мистическое, внутренне связывающее человека с всеединым средоточием сущего восприятие оказывается прочным фундаментом метафизики и системы «цельного» знания, в укор «отвлеченному» западному. Хотя на самом-то деле именно здесь присутствует действительно отвлеченное мышление, не имеющее реального отношения к человеку. Получается, что разум в этой системе способен своими силами выйти к Абсолюту, хотя и разум, если понимать под ним свободное мышление, отсутствует — есть модус. А та идеальная интуиция составляющая первооснову знания целиком подменяет собой Откровение. Конечно, в таком учении слова ап. Павла: «Вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего» (Рим. 7—23), — совершенно излишни.

А вот что мы читаем у Канта: «... в этом отказе разума дать удовлетворительный ответ на вопросы любопытствующих, касающихся того, что выходит за пределы земной жизни, мы должны видеть указание обращать свое самопознание не на бесплодную чрезмерную спекуляцию, а на плодотворное практическое применение, которое хотя всегда и направлено только на предметы опыта, тем не менее заимствует свои принципы из более высокого источника и определяет наше поведение так, как если бы наше назначение выходило бесконечно далеко за пределы опыта, стало быть, за пределы земной жизни». Нетрудно заметить, где мы видим трезвость ума, так ценившуюся Св. Отцами, и где бесплодную эйфорию. Св. Максим Исповедник писал, что по естеству тварный ум не в силах непосредственно познать Бога. Но это подается ему свыше. «Душа никогда не может проторгнуться к познанию Бога, если сам Бог, по благоснисхождению к ней, не коснется ее и не возведет ее к Себе». А Соловьев вознамерился построить «здание» метафизики, заложив в его основу не что иное как благодать. Философствование же Канта развернуто к самому существу человеческой проблемы. Он вообще реалистически смотрел на место человека в мире, глубже понимал противоречивость и разлад человеческого бытия. По мысли преп.