М.В. Васина

Максима воля, утратив в связи с грехопадением, цельность и непосредственность, из интуитивной становится дискурсивной, воление развертывается в очень сложный процесс искания, выбора. В этом процессе привходит личное, особенное. Слагаются личные желания. Кант относит личность к числу паралогизмов: нам кажется, что словами «личность» и «Я» мы обозначаем что-то определенное, но это не так; о личности и Я мы можем знать только в той мере, в какой нам удается не плыть с потоком, а вопреки ему обеспечить себя неноминальным постоянством. Без обеспечения человеком своим самоотчетным усилием личности нет. Св. Отцы писали, что человек есть Образ Божий, потому что ускользает от всяческого определения, как и сам Бог; и, в конечном счете, человек есть образ Божий, потому как представляет собой личную экзистенцию, то есть свободу. Никакие обусловливающие его бытие факторы земные не в состоянии удовлетворить и исчерпывающе определить его. Итак, рассматривая человека как существо, принадлежащее одновременно и к миру физическому и к миру сверхчувственному — умопостигаемому, где не действуют эмпирические законы, Кант только здесь полагал основания для человеческой свободы. Именно с идеей свободы неразрывно связано понятие автономии разума. Свобода есть онтологическая форма человека. Как свободный обладает он бессмертной душой, обитает в осмысленном мире перед лицом живого Бога.

Как свободный человек способен и разуметь. В Абсолютном сознании ноумен человека не представляет собой что-либо особенного, оно настолько объективно, что вообще не ведает о человеке (субъект в нем «преодолен»). Итак, нам кажется, что философия Канта потому и жизненно необходима, если мы не хотим, чтобы последнее дыхание философии — и не только философии — не исчезли в детерминированной системе всеединства. Развязывать узлы, в которых путается среди вещей мира всякий человек, учит тот терпеливый разбор, то узнавание себя, которое есть философская работа.

Кантовская критика гирей висела на крыльях религиозной фантазии русских теософов. Наша философия с ее жаждой «прямых ответов» на «проклятые вопросы» с упорством открещивалась от Канта, не доверяя его противоречивой мысли. «Нет системы более уклончиво скользкой, более лицемерной и более лукавой... Кант — великий лукавец». Тем не менее внутри себя самой невольно подходила все к тому же — «критическому антиномизму». С. Булгаков в уже упомянутой работе «Трагедия философии», анализируя акт метафизической мысли в виде суждения: «Я есмь нечто», приходит к тому, что «мысль как таковая во всем ее логическом систематизме и метафизической универсальности сказуемое и только сказуемое». Ее собственное строение указывает на несказанное, трансцендентное подлежащее. «Сверх— или внелогический подход мысли оказывается и антилогическим, иначе можно сказать, что предмет мысли — субстанция, сущее — не имманентен мысли... Но он ей трансцендентен, представляет в отношении мысли заумную тайну, которую нащупывает и сам разум, ориентируясь в своих же собственных основах».

Таким образом, метафизика схватывается в тех логических точках, где она собственным ходом выводит к вне-логическому, в тех предельных ситуациях, где она как бы граничит со сверх-логическим. Здесь-то, на этих границах и пределах и обитает философия, они и составляют содержание собственно философских проблем. Собственно а как может быть по другому? Если разум сотворен, значит он ограничен. Черта прочерчивает, многократно пересекая, все вокруг нас и нас самих. В ней дает о себе знать безусловно Другое: трансценденция. Опыт трансценденции доступен в посюстороннем только как встреча с границей. Эта черта присутствует всего определеннее в мире сущего, в тоже время не обладая существованием по способу сущего. Сам «человек, по выражению Св. Отцов — это «предел» и «граница» между видимым и невидимым, телесным и духовным в ситуации воплощения». В нашем вопросе существенным оказывается, что граница между рациональной метафизикой и сверхрациональным откровением имеет внутреннее измерение, собственно философское. Эта граница чаще всего русскими мыслителями не улавливалась. Похоже для русской мысли вообще не существует никаких границ, ибо для нее логическое единство есть уже «форма Истины». Канта упрекают в том, что он полагает в человеческом субъекте источник всех познавательных принципов, с которыми обязана согласовываться предметная действительность.

Хотя он как раз и отделил центр от точки зрения человека, совершив, по его словам, коперниковский переворот, и сумел посмотреть на мир со стороны и увидеть бытие несконструированное и лишь познаваемое с помощью конструкций разума. Там же где Канту видится ноуменальный мрак «вещи в себе», русским мыслителям почему-то сияет свет откровенной Истины. Остается удивляться такой доступности, прозрачности бытия для нашего ума, чуть ли не адамовой власти давать имена вещам. Кант ведет себя скромнее, плодотворно расширяя рациональность через созерцание вещей «по вертикали», он остается в уважении к их тайне и смыслу. У нас же центр мысли переносится изнутри автономного разума в Истину саму по себе, которая подлежит членораздельному выговариванию, разъяснению. Бибихин писал, что «предательство христианства произошло тогда, когда оно было сплавлено с разумом и превратилось в религиозную философию». Итак, Кант показывает своей критикой, что метафизическое не может быть однозначно встроено в «физическое». Не существует оно в порядке натуральной или сверхнатуральной необходимости. Бог, мир, душа существуют и умопостигаются только в горизонте свободы. Бытие нельзя знать так же, как физика знает свой предмет. «Безусловное должно находиться не в вещах, поскольку мы их знаем, а в вещах, поскольку мы их не знаем, то есть как в вещах в себе». Конечно трудно расставаться с иллюзиями.

Разве можно философу выслушивать утверждение Канта «познание истины невозможно для чистого разума, ни для разума, обогащенного опытами» и тотчас не захотеть преодолеть этот агностицизм, свести концы с концами.

«Вещь в себе» — да это же приговор, «ахиллесова пята» философии, немощь разума.. Но для верующего философского разума эта «немощь» оборачивается источником. Совершается настоящее «покаяние» философии. Вспомним заповедь блаженства о нищих духом. Экзистенциально человек — нищ, онтологически богат — ему дан образ и подобие Божие, верой спасается. Только в нищете духа человек может подглядеть свое истинное лицо.

Возвращаясь к Канту, зададимся вопросом, что же содержательное, «положительное» кроется за метафизическим проблематизмом философа, что положительного в его критике»? Наверное, это то, что она подводит разум к осознанию новых начал, указывает на необходимость его внутреннего переосмысления и преобразования, когда речь идет о метафизических «предметах». Человек существует в мире, в этом странном промежутке между естественной необходимостью и моральным законом, в измерении метафизической свободы, где свобода оказывается основанием возможности мышления вообще, равно как и основанием возможности нравственной ответственности за собственное бытие, а также реальным основанием и теоретического и практического разума. Только потому и может состояться тот суд внутри себя — «рассуждение», когда человек призван отвечать за то, что позволил теоретическому разуму быть основанием своего бытия, вовлекая в эту тяжбу с собой нравственную волю и веру. Между тем, как пишет Ахутин «этот зазор между теоретической достоверностью и практической верой, это собственное место человека в бытии, его, онтологическая позиция — упускаются из виду легче всего, исчезая в замкнутом мире теоретической или практической мудрости. ... Лишенный же философствования теоретический разум застывает в доктрину, утрачивающую всякое чувство реальности.

Практический же разум обретает черты не менее догматической системы моральных или ритуальных предписаний, лишенной всякого чутья к реальному человеку, то есть в корне безнравственной». Действительно, вспомним ересь иконоборцев. Логика иконоборцев была безупречной, как впрочем, и логика защитников, — это были два взаимоисключающих логических хода. Но, застывший в доктрину теоретический разум иконоборцев вступил в противоречие с реальностью — с феноменальной реальностью Боговоплощения, и не выдержав антиномии, впал в ересь. Позиция православных Отцов была спасена верой. Б.М. Мелиоранский в своей статье приводит выдержку из протокола VII Вселенского Собора — «Мы исповедуем вселенский догмат, ибо веруем Духу святому, и Христа исповедуем видимым и описуемым, так как верим Евангелиям, хотя бы и невозможно было понять, как существует такое совмещение». Этим, считает Мелиоранский, «впервые в истории европейского человечества ясно было высказано основное гносеологическое положение критицизма, поставлено требование — создать новую, критическую гносеологию, пока еще в религиозных, именно апологетических целях». Максим Исповедник, преодолев античное понимание отношения образа к архетипу, подобно отношению идеи и предмета, писал, что образ и архетип, различаются ????????. Борнет указывает, что «в терминологии Максима ???? означает вид, определяющий бытие».

То есть образ и архетип различаются способом своего бытия. Связь их осуществляется по мере согласования природного логоса со способом существования. Согласование же это определяется волей человека, поскольку только он обладает разумной волей. Здесь философствование Канта нам сможет помочь, потому как,. по словам К. Ясперса, «его философствование есть такое мышление, которое в своем осуществлении способно максимально приблизиться к жизни через проникновение в первооснову нашей сущности и изменение нашей ориентации». Сила философствования Канта заключается в том, что таким философским мышлением освещается основа, на которой прежде всего сама воля должна претерпеть превращение. Там же, где какие-либо формулы предлагают нечто конкретное вместо того, чтобы лишь учить нас ориентации, они неизбежно ложны, ибо пусты. В этом философствовании ни одна форма не должна использоваться для успокоения на достигнутом знании. Кантовская философия вообще не предназначена для того, кто хочет почерпнуть из нее знание, которого она как раз и не дает. Конечно, это обрекает философию на некую неуютную бездомность в противовес «блаженному обитанию в доме, как бы воздвигнутом самой мудростью». Как пишет Ахутин: «Мы любовно опишем его архитектуру, инвентаризуем его утварь, осмыслим назначение каждой вещи, их внутреннюю связь и ноуменальную изнанку.

А прочее ...» А прочее и есть собственно философия, как личное дело, где философствование является основой образа действия человека, которая дает ему возможность идти навстречу себе, где все, что происходит приобретает смысл и сущность; это та основа, благодаря которой я есть я.

Хочется вспомнить здесь замечательные слова Григория Паламы, обращенные к философам и звучащие особо ясно в связи с Кантом. «Итак, любитель словесности, достойным образом пользуйся словом и великое имя любомудрия (философии) осуществляй в образе твоей жизни ...

... думаю же, что в оный страшный день Суда, злоупотребивший ими будет их иметь своими обличителями, как в настоящее время нисколько не поддавшийся убеждению ясно выраженных в них начал: потому что они предваряют благоприятное время, делают очевидными неизбежные выводы и представляют перед лицо обвинительный приговор и возвещают средства для испытания предлежащих вещей: не сущих, а представляющихся сущими; и, одним словом, указывают средства, с помощью которых долженствует душу привести в порядок пред лицем оных непостижимых вечных истин».